Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

— Она сорок один год вела хозяйство в этом доме, сэр.

— А что за корень в камине?

— Единственная ошибка. — Я положил протокол на стол. — Она вычитала где-то, что от растений бывает ядовитый дым и подбросила обугленный корень для отвода глаз. Аконитин при горении разлагается, корень в камине не мог никого убить. Именно поэтому он там и оказался лишним. Все прочее было почти безупречно, а это торчало наружу.

— Ясно. — Томпсон придвинул папку, но открывать не стал. — Улики?

— Пузырек, секатор, мешок с корнями в горшке, дубликат ключа, подброшенный блокнот доктора. Опись на третьем листе. Все передано полиции штата с описью и подписями, копии в папке.

— Свидетели протокола?

— Дворецкий Финниган и доктор Кэмпбелл. Оба подписали каждый экземпляр.

— От руки писали?

— При свечах. Радиокабель она перерезала тем же секатором.

Томпсон поднял брови.

— Зачем?

— Чтобы я приехал один. Она рассудила, что одному человеку не с кем будет посоветоваться, он рано или поздно найдет то, что ему подложат и успокоится.

— Логично, — сказал Томпсон. — Обидно, но логично. — Он побарабанил пальцами по столу. — Ладно, Митчелл. Оформляй отчет по форме, приложи опись и снимки. Пленки отправь в лабораторию сегодня же.

— Уже отдал.

— Хорошо.

Он замолчал. Взял сигару, повертел и положил обратно.

Я знал этот прием, он возникал, когда Томпсон подходил к тому, ради чего, собственно, и звал меня.

— Еще одно, — сказал он. — Пока ты дышал морским воздухом, тут всплыла одна фамилия.

— Какая?

— Рурк. — Он посмотрел на меня. — Журналист из Миссури, который напечатал материал про Озарк. Тебе эта фамилия знакома лучше, чем мне.

— Да, он хороший парень.

— Он умер. Выпал из окна гостиницы в Нью-Йорке. — Томпсон произнес это ровно и буднично, словно читал сводку погоды. — Нью-йоркское отделение прислало запрос по формальному поводу. Его имя стоит в перечне лиц, чьи показания и материалы легли в основу обвинений по озаркским делам. Когда такой человек погибает, у прокуратуры автоматически возникает вопрос, не рассыплется ли часть эпизодов. Отсюда появилась эта бумага.

— Понятно.

— Мне нужно ответить в двух строках, — сказал Томпсон. — Поэтому спрашиваю без всякой задней мысли, ты что-нибудь об этом знаешь?

— Я узнал в аэропорту.

Он поднял голову.

— Как это?

— Меня перехватил репортер у выдачи багажа. Гарри Дельгадо из «Стар». Сказал, что Рурк выпал из окна четвертого этажа в Гринвич-Виллидж и что полиция считает это несчастным случаем по пьяному делу. Просил комментарий.

— И?

— Я сказал, что не видел Рурка после Спрингфилда, причин гибели не знаю, обстоятельств тоже. Выразил сожаление и ушел.

Томпсон посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы действительно с ним не встречались?

— Нет, сэр.

— Не переписывались?

— Нет.

— С Озарка ни разу?

— Ни разу, — сказал я. — Последний раз мы разговаривали в Спрингфилде. Он приходил ко мне, когда я лежал в больнице, потом уехал в Нью-Йорк.

Он кивнул.

— Хорошо. Так и напишу, агент, ведший дела Озарка, контактов с Рурком после декабря не имел, сведениями об обстоятельствах смерти не располагает. — Он подвинул к себе блокнот и записал две строки. — Этого им хватит.

Потом отложил карандаш.

— Митчелл.

— Да, сэр.

— Я тебя не допрашиваю, — сказал Томпсон. — Но я хочу, чтобы это прозвучало вслух. Моя бумага уйдет в прокуратуру Нью-Йорка, это уже серьезно. — Он взял сигару, сунул в рот и тут же вынул. — Но раз уж речь зашла об этом, ты понимаешь, что человек, напечатавший материал про тебя, всего через месяц вылетел из окна?

— Конечно, понимаю, сэр.

— И что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что не располагаю ни одним фактом, — сказал я. — Ни отчета патологоанатома, ни протокола осмотра номера, ни показаний персонала отеля. Я знаю только то, что мне сказал в аэропорту человек, который сам хотел что-нибудь узнать.

— Это слишком осторожный ответ.

— Это точный ответ, сэр.

Томпсон усмехнулся углом рта.

— За месяц в глуши ты научился разговаривать как юрист. Раньше ты просто говорил, что думаешь и всех этим чертовски раздражал.

— Раньше меня за это отправили в Спрингфилд.

— Ну, — сказал он, — не только за это.

Он поднялся и прошел к окну. За стеклом шел дождь пополам со снегом, машины на Пенсильвания-авеню ползли с включенными фарами, хотя не было и девяти.

— Скажу тебе как есть, — произнес Томпсон, не оборачиваясь. — В Бюро сейчас тошно. Слушания по Грею начнутся со дня на день, все ходят и оглядываются через плечо. Люди пишут докладные на всякий случай, чтобы потом было чем прикрыться. — Он повернулся. — В такой обстановке фамилия журналиста, выпавшего из окна мотеля рядом с фамилией агента ФБР вещь крайне неудобная. Для агента в первую очередь.

— Я понял.

— Ничего ты не понял. — Он вернулся к столу, но не сел. — Я не говорю тебе туда не соваться, все равно ты не послушаешь. Я говорю, что если ты все-таки вляпаешься в дерьмо, будь любезен сразу сказать мне. Чтобы я не узнал об этом из докладной, которую мне положат на стол из отдела внутренних расследований.

— Хорошо.

— Это слово ты говоришь точно также, как Бэкстер обещает жене бросить пить.

— Я не пью, сэр.

— Он тоже так говорит. — Томпсон сел. — Отчет по острову ко вторнику. И скажи Паркеру, чтобы перестал варить кофе на всю контору, у нас тут не пансион.

— Есть.

Я поднялся.

Уже у двери Томпсон окликнул меня:

— Митчелл.

Я обернулся.

Он держал сигару обеими руками, разглядывая ее с некоторым сомнением, как разглядывают вещь, которую собираются выбросить, но знают, что не выбросят.

— Соболезную насчет вашего репортера, — сказал он. — Он мне не нравился, но работу свою сделал. Немногие на его месте решились бы на это.

— Спасибо, сэр.

Я вышел и прикрыл дверь.

Дэйв поднял голову от стола.

— Живой?

— Велено передать, чтобы ты перестал варить кофе на всю контору.

— А, — сказал Дэйв удовлетворенно. — Значит, все нормально. Он это говорит с шестьдесят восьмого года.

Я сел за свой стол.

За стеклянной перегородкой Томпсон раскурил сигару и открыл форточку.

Глава 20

Послание газетчика

Домой я приехал в девятом часу.

Издалека дом виднелся темной массой на фоне леса, небольшой, с крыльцом в три ступени и еле заметной клумбой, которую с осени никто не трогал.

Николь называла его «наша крепость», и в этом была своя доля правды. Она собиралась и дальше продолжить усиление мер безопасности.

После зимы надо вырыть бункер, усилить стены еще больше. Мечта жизни — установить пулемет на подступах к дому, с фасада и со стороны просеки.

Пока она дополнительно поставила на обе двери засовы «Сегал», сменила замки и завела привычку не задергивать штору в гостиной, чтобы с улицы просматривалась прихожая.

Свет в окнах не горел.

На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой. Почерк аккуратный, красивый, с сильным наклоном.

«Итан. Дежурство до восьми утра, я вышла за коллегу, он приболел. В морозилке рагу, разогрей на малом огне, не на большом, как в прошлый раз. Ключ от гаража на крючке. Не садись работать за стол в час ночи. Н.»

Ниже приписка немного другим почерком: «Рада, что ты вернулся».

Николь служила в Секретной службе, одна из немногих женщин, кого туда взяли, и единственная, кого я знал лично. В Бюро, помнится, Томпсон когда узнал, кивнул, и несколько раз переспрашивал, точно ли она агент, а не секретарь.

Она к этому привыкла. Работала по охране объектов, дежурила посменно, носила с собой «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра в сумке и умела молчать о работе лучше, чем половина Бюро.

Брут поднялся из-под стола и потянулся, выгибая спину. Он быстро набирал вес и рост уже восемьдесят фунтов, серьезный пес. Кассия, услышав, как открылась дверь, скатилась с дивана в гостиной и прибежала на кухню боком, виляя всем телом.