Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Я присел и потрепал ее за уши.

— Ну здравствуй.

Она ткнулась носом в ладонь и стояла так, пока я не встал.

Рагу я разогрел на малом огне и съел стоя, у плиты. Потом принял душ, выпустил собак во двор на десять минут и запер дверь на оба засова.

Часы показывали половину одиннадцатого, когда я лег. Стол в углу спальни был завален бумагами, все те же старые записи по Реестру, которые я не сдал вместе с делом. Лежали они там еще до моего отъезда в Массачусетс и мне следовало их разобрать.

Я посмотрел на них минуту, погасил лампу и уснул раньше, чем успел додумать эту мысль до конца.

Николь вернулась в начале девятого утра, когда я уже брился.

Я услышал, как открывается дверь, как звякают ключи в чашке на тумбочке, как Брут стучит когтями по полу в прихожей. Потом послышались шаги в коридоре.

Она остановилась в дверях ванной, привалившись плечом к косяку. Форменная блузка, темный жакет, волосы забраны назад, под глазами серые круги, такие бывает после ночной смены.

— Живой, значит.

— Ну а как же еще?

— Как плечо?

— Терпимо.

— Это не ответ. — Она подошла и без всяких предисловий отвела ворот рубашки, посмотрела на шрам, повернула мне руку в плече, проверяя как работают мышцы. Пальцы у нее были холодные после улицы. — Вверх подними.

Я поднял.

— Выше.

Я поднял еще выше. Почувствовал боль и скривился.

— Ясно, — сказала Николь и отпустила меня. — Значит, на острове ты кого-то заламывал.

— Немного пришлось поработать.

— Разумеется. — Она села на край ванны. — Рассказывай коротко, у меня глаза слипаются.

Я коротко рассказал. Николь слушала не перебивая. Под конец сказала:

— Я думала, что знаю все возможные мотивы убийства человека. Оказывается ошибалась.

— В смысле?

— Она убила его не за деньги и не из мести. — Николь потерла глаза ладонью. — Она убила его, чтобы он не пустил в дом посторонних. Это ведь чуть ли не материнский инстинкт, Итан. Защита убежища. Один в один. Я такое вижу у нас каждую смену, только мы вроде направили его в правильную сторону.

Я вытер лицо полотенцем.

— Вчера был еще один разговор, — сказал я. — В аэропорту.

— Какой разговор?

Я рассказал и про гибель Рурка. Николь долго молчала.

— Это тот самый журналист, что приехал во время той перестрелки?

— Да, он меня спас, можно сказать. Мы потом вместе работали в Спрингфилде, — сказал я. — Он был пьющий, нахальный и снимал лучше всех, кого я видел. Он напечатал материал про банды, зная, чем это может кончиться.

— Его убили из-за тех статей?

— Полиция считает, что это был несчастный случай.

— Но ты так не считаешь.

— Я не располагаю всей информацией, — ответил я. — У меня нет ни протокола осмотра места преступления, заключения эксперта. У меня есть только рассказ репортера в зале выдачи багажа.

Николь встала.

— Итан.

— Что?

— Не начинай сейчас, — сказала она. — Не сегодня и не завтра. Я не прошу никогда с этим не связываться, я знаю тебя достаточно, чтобы не говорить глупостей. Я просто прошу тебя отдохнуть, не начинать, пока не поспишь три ночи подряд.

— Я уже спал двенадцать часов.

— Это была только первая ночь из трех. — Она пошла к двери, на пороге обернулась. — В морозилке еще рагу. Разогрей на малом огне.

— Я позавтракаю в офисе.

— Прошу тебя, Итан, будь осторожен, — сказала Николь и ушла спать.

День в отделе прошел тихо.

Я писал отчет по острову и другим текущим делам, заполнил форму триста два, приложение с описью, приложение со снимками. Чен прислал из лаборатории контрольные отпечатки, кадры получились лучше, чем я ожидал, при свечах и вспышке.

Дэйв ходил вокруг и мешал.

— Слушай, а этот дворецкий. Как его, Финниган. Он что, всю ночь за шкафом просидел?

— Часа четыре.

— В его возрасте, сколько ему было?

— Семьдесят один, — сказал я. — Он предложил сам. Сказал, что ноги у него совсем никуда, но сидеть он может дольше меня.

— И так и не заснул?

— Не заснул.

— Черт возьми, — сказал Дэйв с уважением. — Вот это я понимаю, прислуга. У меня жена в полдвенадцатого уже не работоспособна.

О’Коннор за своим столом заметил, что готов просидеть за шкафом хоть неделю, если ему будут туда носить пиво. Томпсон, выйдя из кабинета с погасшей сигарой, поинтересовался, не мешает ли отделу его присутствие. Все прекратили болтать и продолжили работу.

К шести отчет был готов. Я оставил папку на подпись и поехал домой.

На следующий день около двух часов я вышел из здания в обеденный перерыв, не столько поесть, сколько пройтись. Потому что с утра просидел за столом четыре часа подряд и плечо начало ныть.

На углу Десятой стоял газетный киоск. Я покупал там «Пост» с первой недели работы в Вашингтоне. Киоск открыт с семи утра, там продавались два десятка изданий, включая провинциальные. Хозяин мужчина лет шестидесяти, знал в лицо половину сотрудников Бюро.

Я взял «Пост» и протянул четвертак. Торговец не поднял головы. Он отсчитывал сдачу из блюдца и говорил тем же тоном, каким сообщают, что доставка «Тайм» задерживается.

— Агент Митчелл? — он говорил так и не поднимая головы, едва шевеля губами.

— Да?

— Вам оставили посылку.

Я отдал ему деньги.

— Кто?

— Не знаю. — Он выложил на прилавок мелочь и сверху, между монет, положил сложенный вдвое листок квитанции. — В понедельник утром пришел человек. Молодой, лет двадцати пяти, в куртке. Сказал, что тут ходит агент из Бюро Митчелл, покупает «Пост» и «Стар», среднего роста, светлые волосы, стрижется коротко. Дал вот это и десять долларов. Сказал, отдайте, когда придет, не оставляйте у себя.

— Он назвался?

— Нет. — газетчик наконец посмотрел на меня. — Я не спрашивал. Он не выглядел как человек, который хочет назвать свое имя.

— Что он еще сказал?

— Сказал одно слово. «Спрингфилд». — хозяин киоска пожал плечами. — Я подумал, вам это будет понятнее, чем мне.

Я развернул квитанцию, прикрывая ладонью.

Обыкновенный бланк камеры хранения автовокзала «Грейхаунд» на Двенадцатой и Нью-Йорк-авеню. Печатный номер ячейки двести четырнадцать.

Дата приема суббота, семнадцатое февраля. Оплачено вперед за две недели, что стоило доллар двадцать.

Рурк умер в ночь на двадцатое.

— Сколько я вам должен? — спросил я.

— Мне уже заплатили, — ответил. — Возьмите газету и идите, агент. У меня очередь.

Очереди не было. Я взял газету и отошел.

Автовокзал на Двенадцатой я знал. Серое здание с длинным навесом, гул дизелей из-под арки, зал с рядами скамеек, где всегда кто-нибудь спит, положив голову на сумку.

Камеры хранения стояли в дальнем конце зала, в два яруса вдоль стены. Металлические дверцы, окрашенные в зеленый, с прорезями для монет.

Я прошел через зал не торопясь. Взял ключ, обменяв на квитанцию, причем выдали именно мне, проверив документы.

Полсотни посетителей. Солдат в увольнительной. Женщина с двумя детьми и картонным чемоданом. Двое стариков у автомата с кофе. Уборщик возил шваброй под скамейками.

Ячейка двести четырнадцать была в нижнем ярусе, вторая от угла. Я присел, вставил ключ и повернул.

Внутри лежал плотный конверт из грубой манильской бумаги, размером девять на двенадцать дюймов, заклеенный и дополнительно обмотанный по краю канцелярской лентой. На лицевой стороне карандашом написано крупно: МИТЧЕЛЛУ. ЛИЧНО.

Ниже, мельче:

«Если ты читаешь это, значит, я не забрал сам. Извини за театр.»

Почерк я узнал сразу. Рурк писал крупно, с сильным нажимом и с той характерной неровностью строки, какая бывает у людей, привыкших делать заметки стоя, на весу, на крышке фотосумки.

Конверт был тяжелее, чем полагалось бумаге. Внутри прощупывалось что-то плоское и жесткое.

Я закрыл дверцу, отдал ключ и пошел к выходу, застегивая пальто на ходу и держа конверт под мышкой, во внутреннем развороте, как держат папку.