41ый год (СИ) - Егоренков Виталий

Вот и мы учим песню, которая должна всякого стороннего немецкого наблюдателя настраивать на доброжелательный лад. А настроенный на добро фриц не захочет до нас докапываться. Поленится. По крайней мере на это наша надежда.

Мы двигались в обычном режиме: два десятка охранников в форме СС и под сотню советских военнопленных.

Чем ближе к Клайпеде тем больше на обочинах дороги становилось подбитой разрушенной или просто брошенной советской техники.

Становилось грустно от столь многочисленных свидетельств поражения советской армии.

В кюветах лежали грузовики, легковые машины, танки, легкие т 26, средние т34 и даже тяжёлые КВ1.

Там в мирной жизни я где-то читал, что немцы не могли пробить КВ1 из-за толстой брони. Оказалось ничего подобного. Довольно часто фрицы сбивали нашему тяжелому танку гусеницу, а потом подтягивали 88-мм зенитный флак и крошили насквозь. Или танкисты сами покидали обездвиженный танк, расстреляв боекомплект.

Западнее немецкие трофейщики постепенно убирали то что можно было починить, разобрать на запчасти или переплавить, а сюда ещё добраться как следует не успели.

Кроме того, по обочинам валялось очень много погибших советских солдат, часто перемолотых в фарш, кусками. Совсем молодых и юных, и уже матерых, успевших пожить.

И самое грустное, что мы не могли, не имели права их захоронить, отдать последние почести героям, отдавшим жизнь за свою родину.

Это собственное бессилие буквально жгло сердца всем партизанам.

Мне приходилось периодически напоминать парням:

— Мы обязательно вернёмся и похороним их всех по человечески. Никто не будет забыт. — Эти слова мне давались особенно тяжело. Я то знал, что многие, к сожалению, будут забыты и так и останутся лежать в сырой земле даже спустя многие десятки лет. — Но сначала мы освободим живых товарищей из плена и уничтожим врагов. Поможем тем кто еще жив. Это важнее.

Партизаны мрачно кивали и до боли в руках сжимали трофейные пистолет- пулемёты.

Пару раз мимо нас быстро проезжали немецкие военные машины, один раз промчалась колонна грузовиков с камрадами из СС.

Они даже притормозили спросить как у нас дела.

— Шайзе. — хором мрачно ответили те из нас кто были одеты в немецкую форму, и даже пару десятков пленных неожиданно повторили это заклинание.

Эсэсовцы посмеялись такому единодушию охраны и заключённых, и поехали дальше по своим делам. Даже спрашивать не стали куда мы тащим красноармейцев.

Партизаны дружно с облегчением выдохнули, а сержант Тороватый не преминул заметить Туркову:

— Смотри, студент, какие чудеса занятия немецким творят. Ещё пару месяцев тренировки, и немецкие барышни будут за тобой табунами бегать, либер предлагать. Будешь выбирать покрасивее и побелокурее. Или лучше посисястее, чтобы было за что подержаться?

Народ дружно грохнул хохотом, а бывший студент залился красной краской смущения.

— И чтобы жопа была потолще? — подхватил Большов, красноармеец родом из Псковской области.

Народ начал спорить, разделившись на любителей больших женских седалищ и на тех кто предпочитал более спортивные попы.

Но при этом обе партии любителей девушек двумя руками голосовали за большую грудь. чтобы и было что потискать и чтобы могла выкормить пяток детей.

Лагерь под Клайпедой был хоть меньше чем мы недавно освободили, только вот охраняли его аж две сотни эсэсовцев.

Мы с командным составом партизанского отряда смотрели в бинокль из ближайшего лесочка, считали вооружённых фрицев и матерились.

Двести камрадов с пистолет-пулемётами было многовато для нашего отряда.

Нет, мы их конечно сделаем, особенно если застанем врасплох, только вот в любом случае сильно умоемся кровью.

Мы прикидывали и так, и этак, рисовали различные планы. Выходило, или скверно или совсем скверно.

Неожиданно к лагерю подъехало пятеро грузовиков Опель Блитц вместе легковым представительным автомобилем Мерседесом, оттуда вылетел высокопоставленный офицер и стал переругиваться с начальником лагеря.

Несколько минут они экспрессивно размахивали руками, как их союзники итальянцы, и орали друг на друга.

Затем приехавший офицер забрал с собой роту эсэсовцев, погрузив их на Опели, и они все вместе быстро куда-то укатили.

Оставшиеся в охране лагеря восемь десятков камрадов нас уже беспокоили гораздо меньше.

— Вася, — сказал я снайперу, — когда мы подойдем к воротам, ты через три минуты начинаешь валить пулеметчиков.

— Может быть чуть пораньше, тащ старшина?- засомневался якут. — Вдруг фрицы успеют поднять тревогу?

— Хочу узнать куда так срочно забрал этот офицер роту солдат — усмехнулся я. — Через три минуты начлага меня гарантированно расшифрует, но до этого надеюсь успеет рассказать самые последние новости.

Так и вышло.

Сначала начлага с минуту ругался на придурков наверху, которые прислали ему на две тысячи подопечных продовольствия всего четверть от нужного количества, а теперь дополнительно притащили ещё сотню дармоедов.

Затем потребовал на пленных сопроводительные документы.

— Ганс, — крикнул я, — принеси документы на этих красных обезьян. Господин оберштурмфюрер (обер-лейтенант), на подходе мы видели несколько грузовиков с камрадами, которые куда-то ехали как на пожар. Что-то случилось?

— Вы слышали, унтершарфюрер, что сейчас в Белоруссии развелась куча разбойников- партизан. Так вот, какие-то подонки из них добрались и до наших краев. Недавно напали на лагерь военнопленных, разграбили пару трофейных советских складов, взорвали железную дорогу и сожгли несколько грузовиков недалеко отсюда.

Штурмбаннфюрер (майор) забрал большую часть моих парней чтобы поймать их, как будто партизаны не могут притащиться сюда ко мне освобождать пленных. Шайзе.

На душе у меня потеплело. Грузовиками должен был заниматься Бердыев. Молодец туркмен. Жги этих фашистских тварей.

Начлага закончил ругаться и спросил с недоумением:

— Да где же этот ваш Ганс? Без документов я не приму этих красных оборванцев. Мне на них еду не выделят.

Я срезал его короткой очередью из МП-38 и тем самым дал сигнал на начало операции.

С вышек посыпались спелыми яблоками пулеметчики, эсэсовцы срезанными снопами падали на землю, не успев схватиться за свои пистолет- пулемёты.

К сожалению, где-то мы промедлили, где-то противник оказался слишком резвый, но за жизни восьми десятков фрицев пришлось все-таки заплатить десятью своими и ещё двумя десятками раненых.

Пленные во время перестрелки шустро попадали на землю и из них кажется никто не пострадал.

Хотя нет, несколько бедолаг попали под шальные пули, и отмучались. Не повезло.

Я в который раз поднялся на вышку с пулемётом и толкнул короткую, но яркую речь про необходимость создания партизанского движения в Прибалтике и рвущихся к Ленинграду немцев, которых мы вместе сможем остановить если перережем фрицам каналы снабжения.

Народ внимал моим речам с крайним интересом и некоторой настороженностью.

Для многих пленных, как они считали до недавнего момента, война закончилась, и слава Богу, кормили в этом лагере в отличие от многих других вполне себе нормально, начальник был для эсэсовца вполне неплохим человеком.

Места за колючей проволокой хватало и посидеть, и полежать, и понадеяться на скорое окончание войны, может быть даже на падение власти советов и разгон ненавистных колхозов. Тем более что немецкий офицер недавно все это обещал.

А тут пришли непонятные люди, постреляли охрану и требуют снова воевать, рисковать жизнью.

Впрочем, никто из пленных не попытался сыграть в «надоело воевать».

Мертвые эсэсовцы показывали, что настроены партизаны серьёзно и пуль у них хватит не только для врагов, но и для пацифистов.

— Фрицы кормили нас не сильно щедро, товарищ старшина, — крикнул кто-то из толпы. — Перекусить бы нам. Да и какие новости с фронта? Фрицы врали будто Москву и Ленинград уже взяли.

— Брехали, собаки блудливые. Они и Минск с Киевом еще не взяли. Куда и им столица нашей родины. — ответил я уверенно. — Пожрать найдём и раздадим, только лопать придётся на ходу. Кто с немецким оружием знаком и хочет повоевать? Подходите ко мне.