Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий

Парочка мужчин грузила в кузов частной «Волги» ящики с дефицитом и консервами. Руководил процессом упитанный, лысеющий мужик в расстегнутой на волосатой груди рубашке — явно директор базы. Увидев наш приближающийся УАЗик, он засуетился, замахал руками:

— А ну, закрывай ворота! Закрывай, кому сказал! Учет у нас! Санитарный день!

— Щас я тебе устрою санитарный день, гнида тыловая, — сквозь зубы процедил я.

Я не стал тормозить. Ударил по педали газа, и наш тяжелый УАЗ, взревев мотором, бампером снес створку ворот, которую пытался закрыть тщедушный сторож. Раздался скрежет металла, сторож отскочил в кусты, а мы с эффектным заносом затормозили прямо перед багажником директорской «Волги».

Я выскочил из кабины, Кабан, хрустя костяшками, вывалился следом.

— Вы что творите, бандиты⁈ — завизжал директор базы, багровея. — Я милицию вызову! Я вас по статье за вооруженный налет пущу! Вы хоть знаете, чьи это продукты⁈

Я не стал размениваться на светские беседы. Подошел к нему вплотную, схватил за потные, сальные отвороты рубашки и с силой впечатал спиной в борт его же собственной машины.

В левую руку я сунул ему прямо под нос хрустящий бланк с фиолетовой печатью обкома.

— Читай, мародер, если буквы не забыл! — мой голос звучал не громче шепота, но в нем лязгала сталь расстрельной команды. — Чрезвычайная комиссия. В городе холера, люди дохнут, а ты, падаль, государственные фонды по своим норам крысишь? Решил дефицитом побарыжить?

Директор скосил глаза на печать. Багровый цвет его лица моментально сменился мертвенно-бледным. Нижняя губа затряслась. В семидесятом году мандат обкома был пострашнее пистолета, а уж в условиях карантина тем более.

— Т-товарищи… произошла чудовищная ошибка… — залепетал он, пытаясь отлепиться от машины. — Мы просто… эвакуируем ценности! Спасаем от мародеров!

— Спасатели хреновы, — я брезгливо оттолкнул его. — Значит так. Эвакуация отменяется. Идет реквизиция в фонд карантинных изоляторов. Кабан, бери этого Робин Гуда за шкирку и пусть показывает склад.

Серега радостно осклабился. Ещё бы, такая власть у молодого парня! Он сгреб директора за шею одной своей ручищей, как нашкодившего котенка, и ласково пробасил:

— Ну что, начальник, показывай свои закрома. А дернешься — я тебе позвоночник в трусы ссыплю. Из чисто профилактических соображений.

Двое грузчиков, что помогали директору, благоразумно испарились, растворившись в складских лабиринтах.

Мы зашли в спасительную прохладу кирпичного ангара. Глаза разбегались. В то время как на прилавках магазинов уже зияли пустоты, здесь, в святая святых ОРСа, штабелями до самого потолка лежали деревянные ящики с надписями «Говядина тушеная», коробки с бело-голубыми банками сгущенного молока, мешки с макаронами и гречкой.

— Грузим, — скомандовал я Кабану. — Подгоняй УАЗик прямо к пандусу.

Работа закипела. Мой внутренний интендант ликовал. Мы загрузили в кузов «головастика» двадцать ящиков тушенки, десять ящиков сгущенки, мешок галет, пять коробок с цейлонским чаем. И самое главное — мы нашли несколько паллет стеклянных бутылок с лечебно-столовой минеральной водой «Ессентуки». В условиях холеры, когда водопровод может стать источником смерти, чистая бутилированная минералка — это прямо как жидкое золото. Мы загрузили её всю.

Директор стоял в сторонке, потирая вспотевшую шею и с тоской глядя, как тают его левые активы.

— Накладную… накладную хоть подпишите, уполномоченный… — проныл он. — Меня же ОБХСС расстреляет за недостачу.

Я вытащил ручку, размашисто черканул на его мятом бланке: «Изъято по ордеру ЧПК. Г. Мордов.» и швырнул ему в лицо.

— Радуйся, что я тебя прямо тут к стенке не поставил за мародерство!

Мы выехали с базы тяжело груженые, рессоры УАЗика жалобно скрипели под весом продовольствия.

Обратный путь до общежития был еще более сюрреалистичным. Астрахань как будто вымирала. Жара стояла невыносимая, но улицы пустели. Люди прятались по домам, закрывали окна, словно это могло спасти от вибриона. Встречались только милицейские патрули в марлевых повязках да изредка проносились завывающие сиренами скорые.

К общежитию торговых работников мы подкатили около трех часов дня.

Картина возле здания изменилась. Территория была огорожена. У входа дежурил наряд внутренних войск — двое молодых, потных солдатиков-срочников с карабинами СКС, на лицах которых был написан плохо скрываемый животный страх.

— Стой! Карантинная зона! Проход запрещен! — крикнул один из них, когда я выскочил из кабины. Он нервно передернул затвор.

— Спокойно, боец, — я поднял руки, показывая мандат обкома и красную повязку. — Спецснабжение карантинного изолятора. Везем провиант и чистую воду по личному распоряжению второго секретаря.

Солдатик неуверенно покосился на бумагу с печатью.

— Нам приказано никого не впускать… и не выпускать… Там зараза, товарищ… начальник.

— А мы внутрь и не пойдем. Разгружаемся на крыльце. Зови старшего.

Из-за стеклянных дверей фойе показалась бледная, перепачканная физиономия Витьки Шурупа. Увидев нас, он чуть не зарыдал от счастья.

За ним маячили перепуганные девчонки в халатах. Я сразу выцепил взглядом Светочку. Она стояла чуть поодаль, бледная, с темными кругами под глазами, но живая. Завидев меня, она прижала ладошки к стеклу, губы ее что-то беззвучно зашептали.

— Кабан, давай ящики на крыльцо! — скомандовал я, откидывая борт УАЗика.

Мы начали перетаскивать тяжелые коробки с тушенкой, сгущенкой и водой, складывая их пирамидой перед запертой стеклянной дверью. Солдатики, поняв, что мы привезли еду, даже попытались помочь.

Когда всё было выгружено, я подошел к стеклу. Шуруп с той стороны прижался к нему ухом.

— Витя! — заорал я во всю глотку, чтобы было слышно через стекло. — Слушай приказ! Сейчас солдаты отойдут, вы откроете дверь и заберете продукты! Там консервы, сухари и минеральная вода!

Шуруп часто закивал.

— Воду из-под крана не пить! Вообще! Зубы чистить только минералкой или прокипячённой водой! Консервы перед вскрытием мыть с мылом! Вы теперь автономный гарнизон! Я приеду завтра, привезу медикаменты!

Я перевел взгляд на Светочку. Она подошла вплотную к стеклу. Я приложил ладонь к раскаленному стеклу с внешней стороны. Она тут же, не задумываясь, прижала свою маленькую, прохладную ладошку с той стороны, точно поверх моей. Разделенные миллиметрами мутного стекла и смертельной инфекцией.

— Всё будет хорошо, Света, — произнес я, читая по ее губам, что она тоже говорит мне что-то ласковое. — Старый солдат слов на ветер не бросает. Я вытащу вас отсюда.

— Командир! — окликнул меня Кабан, вытирая пот со лба. — Дело сделано. Куда теперь?

Я оторвал взгляд от Светочки и посмотрел на раскаленное марево астраханских улиц.

Провиант мы обеспечили. Но это была только половина дела. Холера — это болезнь грязных рук и грязной воды, но убивает она обезвоживанием.

Если кто-то из девчонок там, внутри, уже подхватил вибрион, тушенка им не поможет. Им понадобятся антибиотики. Тетрациклин. Много тетрациклина. И солевые растворы. А в больницах сейчас за них пойдет война не на жизнь, а на смерть.

— Теперь, Серега, — я запрыгнул обратно за руль УАЗика, — мы едем на черный рынок медицины. Мне нужна тяжелая фармакология, и я достану ее, даже если придется вывернуть этот город наизнанку.

Мотор зарычал, и мы снова погрузились в пекло карантинной Астрахани. Операция по спасению продолжалась, и ставки повышались с каждой минутой.

Раскаленный УАЗик, надсадно воя двигателем, мчался по опустевшим улицам Астрахани. Едкий, режущий глаза запах хлорной извести проникал даже сквозь закрытые окна кабины. Солнце клонилось к закату, но жара и не думала спадать — она просто стала более густой, липкой, как вишнёвый сироп.

— Командир, — Кабан стер пот с лица грязным рукавом и нервно покосился на меня. — А где мы эту фармакологию искать-то будем? Мы ж города не знаем от слова совсем. У кого спрашивать? У барыг местных? Так они сейчас сами по щелям забились, поди, от этой заразы.