Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий

— Витя! — вполголоса крикнул я. — Это Гена! Веревка есть⁈ Простыни свяжи, живо! И ведро привяжи! Только тихо, чтобы конвой на входе не спалил!

Голова исчезла. Минуты две стояла тишина, затем из окна, как гигантская белая гусеница, поползла вниз гирлянда из связанных узлами казенных простыней с клеймом Минторга. На конце болталось оцинкованное ведро.

Ведро глухо стукнулось о землю. Я мгновенно подскочил к нему. Достал из кармана заранее подготовленный пакет с таблетками: с десяток пачек тетрациклина, левомицетин, несколько пузырьков с йодом. Бросил всё это на дно.

Затем вытащил сложенный вчетверо листок бумаги, на котором еще в кабине УАЗика корявым почерком написал подробнейшую инструкцию.

— Витя, слушай внимательно! — я дернул за простыню, давая сигнал на подъем. — В ведре антибиотики и йод! Если у кого-то начинается рвота и понос — сразу две таблетки тетрациклина! И дальше по инструкции на бумаге!

Ведро медленно, рывками поползло вверх.

— Ген! — донесся сверху испуганный шепот Шурупа. — У нас тут проблема! Девчонки, которых увезли… ну, Люба и Галя… у них подтвердили. Врачи приходили, брали мазки. У нас тут паника, Ген! Они все плачут!

— Отставить панику! Ты мужик или кто⁈ — рявкнул я снизу. — Слушай мою боевую задачу! Физраствора у вас нет, капельниц тоже. Если кто-то начинает сохнуть, делаешь раствор сам! На литр кипятка — ложка соли, пол-ложки соды и четыре сахара! Запомнил⁈

— Соль, сода, сахар! Запомнил!

— Поить каждые десять минут по глотку! Свете дай таблетку тетрациклина прямо сейчас, для профилактики! И себе тоже в рот закинь! Как она⁈

Из окна, рядом с вихрастой головой Витьки, показалось бледное личико моей Светочки. Она перегнулась через подоконник.

— Геночка! Я в порядке! Мы всё делаем, как ты сказал! Мы всё хлоркой залили!

— Держись, родная! — у меня непроизвольно сжалось горло. Видеть ее там, в этой клетке со смертью, было физически больно. — Завтра утром буду у ваших окон! Всё будет хорошо!

Ведро скрылось в окне. Створка захлопнулась. Я постоял еще секунду, вглядываясь в темный фасад кирпичного здания, а затем резко развернулся и пошел к машине.

— Ну всё, Серега. Программу-минимум мы выполнили, — я хлопнул дверцей УАЗика, заводя мотор. — База обеспечена. Медикаменты заброшены. Теперь нам надо возвращаться в гостиницу.

Астраханская ночь окончательно вступила в свои права. Город, обычно гудящий весельем и музыкой в это время, был мертв. Изредка тишину разрывали сирены неотложек, уносящих новые жертвы в переполненные инфекционные бараки. Мы ехали в молчании. Кабан хмуро курил в приоткрытое окно, я вцепился в руль, прокручивая в голове варианты развития событий.

Гостиница «Астраханская» встретила нас гробовой тишиной. Администраторша дремала за стойкой, но при виде наших красных повязок и суровых лиц мгновенно вытянулась в струну.

Мы поднялись в свой номер на третьем этаже. Я провернул ключ в замке.

В номере было темно, горел только тусклый торшер на столе. Давид, сжавшись в комок, сидел в глубоком кресле, обхватив колени руками. Услышав скрип двери, он подскочил на месте, и я увидел, что парнишка реально напуган до смерти. Южный, тепличный мальчик, сын влиятельного папы, впервые в жизни оказался в ситуации, где статус и деньги не гарантировали ровным счетом ничего.

— Гена… Сергей… Вы вернулись… А я решил к вам приехать! — он сглотнул, глядя на нас безумными глазами. — Я тут радио слушал местное. Там говорят, чтобы никто из домов не выходил… Что воду пить нельзя… Дядя звонил. Сказал, что город на военном положении. Гена, мы здесь умрем?

Его голос дрогнул и сорвался. Мальчишка был на грани истерики.

Я подошел к нему, тяжело опустил руки на его напряженные плечи и сжал так, чтобы он почувствовал физическую опору. Посмотрел ему прямо в расширенные от страха зрачки.

— Слушай меня, Давид. И запоминай на всю жизнь. Мужчина умирает только тогда, когда сдается и позволяет страху сожрать себя изнутри. Мы не сдались. Мы вооружены, у нас есть мандат, у нас есть лекарства, еда и чистая вода. Мы — опергруппа, а не жертвы. Понял меня?

Давид судорожно кивнул.

— Вот и отлично, — я отпустил его и потянулся, разминая затекшую спину. — Серега, доставай тушенку и хлеб из наших запасов. Будем ужинать. А завтра с утра мы снова выходим на тропу войны. Холера холерой, а обед по расписанию.

Первый, самый безумный день карантинной осады Астрахани подошел к концу. Но я, старый солдат, слишком хорошо знал: настоящий ад начинается не в первый день, когда люди еще верят, что всё скоро закончится.

Настоящий ад начнется завтра, когда город проснется и осознает, что оказался запертым в одной клетке с невидимой смертью. И в этой клетке выживет тот, кто умеет бить первым.

Второе утро карантинной осады началось с того, что я проснулся от удушья. Казалось, кто-то ночью накинул мне на лицо горячее, влажное полотенце, щедро пропитанное хлоркой. Кондиционеров в советских гостиницах не водилось даже в люксах, а открытое настежь окно не спасало — с улицы тянуло таким тяжелым, неподвижным зноем, что простыни прилипали к телу.

Я сел на кровати, с хрустом разминая шею. Кабан на соседней койке спал раскинув руки, напоминая выброшенного на берег кита. Давид ютился на диванчике, свернувшись калачиком. Мальчишка спал тревожно, то и дело вздрагивая и бормоча что-то во сне.

На часах было шесть утра. Пора.

— Рота, подъем! — негромко, но веско скомандовал я, хлопнув в ладоши.

Кабан подорвался мгновенно, с диким взором озираясь по сторонам, словно ожидая увидеть в номере десант вибрионов холеры. Давид тоже сел, протирая заспанные глаза.

— Утренний туалет, водные процедуры отменяются — вода из-под крана теперь наш враг, — я бросил им по бутылке минералки из наших трофейных запасов. — Умываться минералкой, зубы чистить ей же. На завтрак — тушенка с галетами. И шевелитесь, день предстоит долгий.

Холодная тушенка, выковырянная из жестяной банки складным ножом, легла в желудок тяжелым, сытным комом. Запив это дело тепловатой минералкой, я хмыкнул.

— Значит так, Давид, — я обернулся к племяннику второго секретаря. — Твоя задача на сегодня проста как мычание. Сидишь в номере. Дверь запираешь на оба оборота. Никому не открываешь, даже если будут кричать, что пожар или милиция. Мы с Серегой — единственные, кого ты впускаешь. Условный стук — два удара, потом пауза и снова два удара. Понял?

Мальчишка серьезно кивнул. Вчерашняя истерика прошла, оставив после себя бледную, но твердую решимость. Южная кровь брала свое.

— Я всё сделаю, Гена. Вы только… возвращайтесь.

Мы с Кабаном спустились вниз, кивнули насмерть перепуганной дежурной, которая за ночь обзавелась марлевой повязкой в шесть слоев, и вышли на улицу.

Астрахань изменилась. Если вчера это была суета и паника, то сегодня город накрыло гнетущее, парализующее оцепенение. Улицы были абсолютно пусты. Ни машин, ни прохожих. Только изредка с воем проносились кареты скорой помощи, да медленно, как бронированные черепахи, ползли поливалки, щедро заливая асфальт белесой хлорной жижей. Желто-коричневые лужи пузырились по обочинам. Вонь стояла такая, что слезились глаза, а в горле першило.

Мы запрыгнули в наш раскаленный УАЗик. Мотор чихнул, взревел, и мы рванули к общежитию торгашей.

Возле здания всё было по-старому. Киперная лента, двое потных, изможденных срочников с карабинами. Только теперь они стояли в респираторах-лепестках, и вид у них был еще более обреченный.

Я выскочил из машины, махнул им рукой с заветной красной повязкой и подошел к стене под знакомым окном на втором этаже. Знакомый свист с переливом.

Через пару минут створка скрипнула, и в проеме показалась всклокоченная голова Шурупа. Лицо у Витьки было серым, под глазами залегли такие мешки, что в них можно было прятать картошку.

— Витя! Докладывай обстановку! — крикнул я, запрокинув голову.

— Генка… — голос Шурупа дрожал, но в нем слышалась гордость. — Мы ночь продержались! Спать не ложились вообще. Света мне помогала. У нас еще три девчонки ночью посыпались… Рвота фонтаном, понос, синеть начали прямо на глазах.