Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий

Я подхватил мегафон. Щелкнул тумблером. Развернулся к беснующейся толпе на пирсе.

— А НУ, ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ!!! — мой голос, усиленный динамиком, ударил по ушам с децибелами взлетающего реактивного самолета.

Толпа вздрогнула и на секунду затихла. Я воспользовался этой паузой, вколачивая слова, как гвозди.

— Вы куда собрались, смертники⁈ Домой? К женам? К детям⁈ А вы знаете, что инкубационный период холеры — до пяти дней⁈ Вы думаете, что вы чистые⁈

Я обвел их тяжелым, испепеляющим взглядом.

— Половина из вас вчера ели продукты на местном рынке и пили воду из автоматов! Вы уже можете нести в себе вибрион! Вы хотите привезти эту смерть своим семьям⁈ Вы хотите, чтобы ваши дети блевали кровью и синели от обезвоживания у вас на руках⁈

Люди замерли. Слова о детях и семьях пробили пелену паники. В глазах женщин появился ужас осознания.

— Город закрыт! Река перекрыта военными катерами! — я блефовал, но блефовал уверенно. — Любое судно, покинувшее порт без разрешения, будет расстреляно из крупнокалиберных пулеметов без предупреждения! Это приказ министра обороны!

Мужики с палками начали неуверенно опускать руки.

— Тот, кто останется здесь, в карантине, получит медицинскую помощь, чистую воду и антибиотики! — я смягчил тон, переходя от угрозы к конструктиву. — Тот, кто попытается бежать, сдохнет либо от пули, либо от холеры в камышах, где вам никто не подаст даже кружки воды! Выбирайте!

В этот момент на пирс с воем сирен влетели три милицейских «УАЗа». Из них горохом посыпались милиционеры с дубинками наперевес. Но бить никого не пришлось.

Толпа сдулась. Адреналиновый угар прошел, оставив после себя только липкий страх и понимание своей беспомощности перед лицом государства и эпидемии. Люди начали бросать палки на бетон и молча, понуро расходиться, садясь прямо на пирс или возвращаясь в каюты теплохода.

Я вытер холодный пот со лба. Опустил мегафон. Кабан подошел ко мне, тяжело дыша. Рубашка на нем была порвана, на скуле наливался синяк, но в глазах горел азарт.

— Красиво ты их уделал, командир, — пробасил он. — Без единого выстрела. Прямо как психотерапевт.

— Инстинкт самосохранения, — я устало прислонился к горячему металлу надстройки. — Главное — мы удержали периметр.

Я посмотрел на широкую, сверкающую под солнцем Волгу. Операция «Южный транзит» была спасена. Буферная зона заработает.

Но расслабляться было рано. Впереди нас ждала долгая, изматывающая осада. И в этой осаде нам предстояло не просто выжить, но и остаться людьми.

После подавления бунта на «Метеоре» наша репутация в глазах местного руководства взлетела до небес. Если раньше на нас смотрели как на странных столичных выскочек с нарисованным мандатом, то теперь начальник порта и милицейское начальство здоровались со мной за руку и внимательно слушали каждое слово.

Бесконтактная перевалка грузов на Волге заработала со скрипом, с матом, но заработала. Баржи с фруктами и овощами пошли на север, спасая план ОРСа, снабжение столицы и, что немаловажно, кресло нашего дорогого Вахтанга Шавловича.

Мы с Кабаном вернулись в гостиницу вымотанные до предела. Жара, адреналин и постоянное напряжение высасывали силы похлеще любой физической работы. Давид сидел в номере, как мышка под веником. Услышав мой условный стук, он мгновенно отпер дверь. Пацан держался молодцом. Я поручил ему вести журнал учета наших запасов провизии и медикаментов — занятие нудное, но отлично отвлекающее неокрепшую психику от гнетущих мыслей о холере.

Следующие две с половиной недели слились для меня в один бесконечный, липкий от пота и насквозь пропахший хлорной известью «день сурка».

Астрахань превратилась в осажденную крепость. Город жил по законам военного времени. Наш песочный УАЗ-«головастик» с красным крестом на лобовом стекле и спецпропуском обкома стал чем-то вроде летучего голландца спасения.

Мы мотались от складов к полевым госпиталям, развозили тетрациклин, физраствор и воду. Кабан за рулем матерился сквозь марлевую повязку, объезжая кордоны, а я на пассажирском сиденье с блокнотом в руках координировал логистику.

Шуруп, оставленный мною в женском общежитии в качестве коменданта гарнизона, превзошел сам себя. Этот тощий, вечно испачканный мазутом пэтушник превратился в абсолютного диктатора и спасителя двадцати девчонок. Он лично кипятил ведра воды, по часам выдавал мой самодельный солевой раствор, заставлял девчонок мыть полы с хлоркой до рези в глазах и не пускал никого за порог.

Те две заболевшие девчонки, Люба и Галя, которых увезли в первый день, выжили — именно благодаря тому, что Витька успел влить в них ударную дозу антибиотиков и напоить правильным раствором. А в самом общежитии больше не заболел никто. Моя Светочка держалась стойко, помогая Витьке, и каждый раз, когда я подгонял УАЗик к окнам, чтобы передать очередную партию консервов в ведре на веревке, ее сияющие глаза говорили мне больше, чем любые слова.

Но осада не обходится без мародеров. Всякая гниль всегда всплывает на поверхность, когда система дает трещину.

Это случилось на десятый день карантина. Ближе к полуночи мы с Серегой везли пару коробок дефицитного импортного левомицетина и глюкозы со складов аптекоуправления в отдаленный изолятор, развернутый в здании школы.

Дорога пролегала через частный сектор — темные, узкие улочки, заросшие пыльной акацией. Фонари здесь не горели. УАЗик натужно ревел на ухабах.

Внезапно в свете фар возникла преграда — поперек дороги были свалены два мусорных бака и какие-то доски.

— Тормози, — коротко бросил я.

Кабан ударил по тормозам. Машина замерла, освещая баррикаду.

— Засада, командир? — Серега инстинктивно потянулся под сиденье, нащупывая свою верную монтировку.

— Она самая. Сиди, я сам поговорю.

Я приоткрыл дверцу и высунулся наружу.

Из темноты кустов неспешно, вразвалочку вышли трое. Местная шпана, решившая поиграть в гангстеров на фоне общей беды. У одного в руке блеснуло лезвие ножа, другой поигрывал обрезком ржавой арматуры. Третий, явно вожак, щуплый и дерзкий, подошел ближе к капоту.

— Вечер в хату, начальнички, — осклабился он, щурясь от фар. — Слыхали мы, вы таблеточками волшебными заведуете. А у нас тут район болеет, лечиться надо. Так что выгружайте коробочки. А то, не ровен час, машина загорится, и сами вы в этой канаве от холеры загнетесь.

Я мысленно вздохнул. Идиоты. Они думали, что остановили обычного запуганного водителя и мелкого клерка из горисполкома.

Что же, идиотов лечат, а умных о забор калечат. Я медленно вышел из кабины. Захлопнул дверцу.

— Таблетки, говоришь, нужны? — мой голос звучал спокойно, почти ласково. — Тебе, родной, таблетки уже не помогут. Тебе гипс нужен.

Я шагнул к нему с такой скоростью, что он даже не успел моргнуть. Моя левая рука жестко перехватила запястье, а правая нанесла короткий, дробящий удар в основание шеи, точно по ключице. По этой косточке может и детсадовец ударить, чтобы её сломать. Достаточно лишь выбрать место удара.

Хруст кости в ночной тишине прозвучал как выстрел. Вожак рухнул на колени, издав сдавленный визг.

Двое его подельников замерли, ошарашенные внезапной и жестокой контратакой. В этот момент из другой двери УАЗика, как медведь из берлоги, вывалился Кабан. Он даже не стал пускать в ход монтировку. Просто сгреб того, что был с арматурой, за шкирку и с размаху впечатал его лбом в капот «головастика». Звякнуло железо, парень сполз по крылу в пыль, пуская слюни.

Третий, с ножом, понял, что расклад сил катастрофически не в их пользу. Он бросил свое «перо» в кусты и, сверкая пятками, растворился в темноте частного сектора, побив, наверное, олимпийский рекорд по спринту.

Я наклонился к вожаку, который скулил, придерживая левую руку правой.

— Слушай сюда, падаль. Если я еще раз увижу твою рожу или твоих шакалов возле машин с красным крестом — я вас лично в инфекционном бараке запру. И воды не дам. Усвоил?