Правда, Тимоха не стал её пожимать, а Буча вовсе фыркнула и отступила, перебравшись на макушку братца. Там и устроилась, щурясь и пофыркивая.
— Ага. Был когда-то. Но теперь уже нет.
— Печально. И что с ним случилось?
— Заболел. Так-то я не особо подробностей знаю. Я дома уже потом появился, когда он болел. А Татьяна рассказывала, что будто бы заказ он взял. Какой-то. Полынью там закрыть или тварь прибить. Мало ли у Охотника работы?
Главное, слушают этот бред внимательно.
— Вот, а потом его нашли, стало быть. И не в себе. Так-то отошёл, только слабым сделался. И потом ещё… ну вроде как приступы крутили.
Ворон кивнул.
А может, он что-то да знает? Если речь об экспериментах с той стороной, то… то начинать их должны были задолго до того, как Ворону подсадили тварь.
— Ну а потом вообще… случилось там…
— Что?
— Напали, — я глянул прямо в глаза, и тварь, подобравшаяся вплотную, поспешно отступила, заставив человека моргнуть. — Там вообще такое было, что чудом выжили.
Как понимаю, хранить тайну своей принадлежности к Громовым и дальше смысла вообще нет. А вот сыграть на этом можно.
Ворон знает?
Или он из другой банды? В смысле, из другой группы страждущих за народ?
— Тимоху светом приложило. Артефакт один там полыхнул и такой, что до костей прям пропекло. Вот. Таким и очухался. Головой дитё дитём, но приступов больше нет.
И улыбаюсь.
Главное, ведь не только Ворон слушает. Яр, думаю, тоже ни слова не пропустил. Передаст старшим? Скорее всего. А и пускай. Эта уже тайна не то, что второй — десятой свежести.
— Ну и вот, так и живём.
— Печально, — выдавил из себя Ворон. — Охотники часто получают ранения, но обычно и не выживают. Впервые вижу, чтобы утратили разум, но…
Осёкся.
Задумался.
И выдал:
— Сохранили силы. И контроль над ними.
Это он про Бучу? Ну да, с точки зрения нынешнего мира, тень давно должна была сожрать Тимоху. А она вот сидит, топорщит то ли ещё перья, то ли уже чешую, и, выгнув шею, роется в Тимохиных волосах. Только взгляда с Ворона не спускает.
— Это да. С силами у Тимохи всё в порядке.
— Знаете, Савелий… а вы ведь тут прежде лежали, если я не ошибаюсь?
— Ну, так-то да. Тогда Танька с Николаем Степановичем и обзнакомилась, — подтверждаю я с чистым сердцем. Кто там сказал, что говорить правду легко и приятно? — Ну, это когда после фабрики, а потом до нападения…
— А на фабрике что вы делали? С вашим-то даром логичнее было бы найти себе место получше.
— Проходчиком сделаться, что ли? — хмыкнул я и тоже руки за спину заложил. — Было уже. Нас Еремей когда-то на ту сторону и вывел. Давно, ещё когда я в детском доме был. Но это вряд ли интересно.
Ворона аж перекосило.
Интересно.
Очень даже.
— Что вы… весьма и весьма… у вас очень интересная жизнь. И хотелось бы побеседовать о ней подробнее. Я вот истории собираю.
— За историями — это вам к Метельке. Он от души порассказывает. Ему бабка столько историй наплела, по любому поводу найдётся, чего сказать.
— Это да, это верно, — смешок у Ворона вышел нервический. — Но я скорее о простых историях из жизни обычных людей.
— Так куда уж проще-то?
И щека вон дёрнулась. Я прям чувствую, как натянулась струна внутри него, однако держится, зараза этакая.
— Думаю, с вашим приятелем, Савелий, я тоже побеседую.
И главное, так вот, с обещанием.
— Но позже… сейчас, к сожалению, я буду вынужден откланяться.
А вот это новость.
С какого перепугу?
— А мы? — и растерянность в голосе получилась донельзя искренней.
— Думаю, что не совру, сказав, что за вами здесь присмотрят, — Ворон окончательно совладал с собой. И улыбка получилась мягкой, виноватой. — Хотя, конечно, если желаете, можно вернуться в гимназию. Но если решите остаться, то я буду рад.
А нервный тик на левом глазу у него начался от слишком высокой концентрации радости в организме, не иначе.
— Ага, — говорю я и носом шмыгаю. — Мы тогда туточки побудем. Татьяне вон сподмогнём, ежель надобно…
— Конечно. Только, Савелий, дружеский совет. Не переигрывайте.
Чего?
— Речь. Всё-таки вы слишком хорошо образованы, чтобы так говорить, — и поклонился, ногой шаркнув. — Надеюсь, завтра мы побеседуем более… конкретно.
И снова мерещится за его словами некое обещание.
Такое вот…
Зараза!
[1] «Новое время», 7(20) января 1914 г.
Глава 21
Глава 21
В «Кружке музыки и пения» на этих днях чинами полиции была обнаружена беспатентная торговля спиртными напитками. Обнаружение закончилось протоколом. В качестве обвиняемых к ответственности были привлечены члены правления кружка: коллежский советник Ефим Константинович Апостолиди, турецкий подданный Эфенди-Альберт Павлов Раконье, и Владимир Александрович Атаназович.
Градоначальник Санкт-Петербурга, генерал-маиор князь А. Н. Оболенский, ознакомившись с составленным протоколом и докладом по этому поводу местного участкового пристава, постановил перечисленных членов правления «Кружка музыки и пения», подвергнуть, штрафу на двадцать пять рублей каждого, с заменою арестом на четырнадцать дней.
Листокъ [1]
— Сав, чего делать будем? — спросил Яр, глядя в спину удаляющемуся Ворону. Причём тот шёл быстро, и рукой шаги отбивал. И вовсе складывалось ощущение, что он того и гляди на бег сорвётся.
— Чего-чего… следом пойдём. Какого вообще он сорвался?
Мы ведь смотрели.
И Тьма, и Призрак.
И Птаха.
Никто к нему не подходил. К телефону Ворона тоже не приглашали. Да и сам он не звонил. Тогда что? Почему он вообще ведет себя так, будто сам не знает, чего ему надо. То в госпиталь, то из госпиталя, хотя на дежурство напросился. То нас сопровождает, то вдруг находит другие очень важные дела. Или… побоялся, что сорвётся?
Вполне возможно, кстати. Он ведь, зараза, умный. И понимает, что если тварь возьмёт да вырвется здесь, в госпитале, то это заметят.
Поэтому что?
Поэтому логичнее позволить ей вырваться в другом месте. Более безопасном? Для твари, само собой. А значит, надо идти.
Я оглянулся на Тимоху, который стянул Бучу с головы и держал за шкирку. Та вытянулась этакой колбасиной, лапы поджала и только глазёнками хлопала.
Так…
Передаём Тимоху Татьяне, а сами следом.
— Я с тобой, — Яр прилип к окну. Сумерки сгущались, и фигура Ворона в них почти растворилась. А шаг он замедлил. Успокаивался? Вот встал у дерева, дёрнул головой и, сунув пятерню за шиворот, нервно поскрёб шкуру. И пошёл дальше, правда, уже как-то не так, неправильно, будто вдруг разучившись ходить. И потому походка его сделалась неустойчивой.
— Яр, это… если он с тварью, то мне самому проще.
— Проще, но не лучше. Мало ли, куда он тебя заводит.
— Думаешь?
— Не знаю. Как-то оно… мне, когда я его сейчас увидел, прям захотелось взять и… — он хлопнул кулаком по ладони. — Главное, не то с ним чего-то. Не так.
Походка Ворона постепенно выравнивалась.
— Идём, — я взял Тимоху за руку. — К Тане надо.
— Ага, — тот кивнул и вполне уверенно направился прямо туда, где находилась Татьяна. И Буча, вывернувшись из захвата, плюхнулась на пол, чтобы нырнуть в тень. Кстати, полетела в ту самую палату, а спустя мгновенье-другое из неё раздался тонкий писк.
Поймала кого?
Поймала.
И давилась, пытаясь заглотить полупрозрачную тварюку размером едва ли не больше, чем она сама.
— Бу, — сказал Тимоха. И поглядел на меня. — Ди.
Иди?
Это он… это осмысленно? Или просто я опять вижу в словах то, что хочу увидеть?
Но мы пошли. Не бегом, нет, потому что, выбравшись за ограду, Ворон вдруг успокоился. Он пару минут постоял, вглядываясь в сумерки. Снял очочки, убрал их в футляр, а тот — в карман. После уже закрыл ладонями лицо.
