Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина

Всё-таки подворотня. И девица останавливается, споткнувшись, а рука её лезет в юбки, нащупывая оружие.

— Вы идите, пряменько, — в голосе прорезаются нервические нотки. — А я сейчас… минуточку вот. Видите? Вон там, прямо огонёк горит.

В здешних сумерках огоньки казались чем-то далёким, почти как звёзды.

— Там? — Ворон сделал вид, что верит.

— Сейчас начнут, — я сказал это Михаилу Ивановичу. — Прямо и…

— Тварь твоя пусть покажет, но не задерживается. Задеть могу.

Ага, стало быть, не всё так с нашим инквизитором просто.

— Да, вон там, далече… — голос девицы был слышен и так, без Тьмы. На него Михаил Иванович и сориентировался, во мгновенье ока растворившись в темноте.

Я же продолжал смотреть глазами тени, раздумывая, успеет ли инквизитор, или же мне придётся вмешаться? А девица всё медлила. Ворон уже и шею вытянул, прищурился, вглядываясь в даль. И спиной повернулся, чтоб, значит, сподручнее бить было.

Тогда-то она и решилась.

А ведь не впервой ей. Замах хороший, да и удар точный. Я прямо услышал, как влажно чавкнула свинчатка, проламывая череп. Вот только Ворон не упал. Покачнулся, повернулся и спросил совсем иным голосом:

— Что ж вы, девушка, творите-то?

— Я…

Она попыталась ударить снова, но Ворон перехватил руку.

Так… сейчас её и будут убивать. Нет, не особо жаль, потому как явно в делах подобных не новичок и пару трупов на совести точно имеет.

— Нехорошо, — он позволил твари выглянуть. И девица задёргалась, а потом, осознав, что держат её крепко, снова ударила.

Этак она нам ценную тварюгу попортит.

— Очень нехорошо…

От удара на лице Ворона осталась глубокая борозда, причём без крови, будто не плоть — пластилин смяли. И она же выправилась, а лицо потекло восковыми дорожками.

— М-мамочки! — заверещала девица. А я уловил движение. Михаил Иванович подоспел вовремя, но остановился, не спеша вмешиваться. Он отыскал взглядом Тьму и губы его шелохнулись.

— Уходи.

Тьма послушно отступила.

А там, впереди, крик оборвался, переходя в хрип.

Хрип — в стон.

— Заслужила, — голос Ворона донёсся из сумерек. — Ты это заслужила…

Правда, что именно, разглядеть уже не вышло.

Михаил Иванович воссиял.

Нет, вот предупреждать же надо, когда собираешься нести свет в народные массы!

[1] На основе заметки от 01 апреля (19 марта) 1915 года, Петроградский листокъ

Глава 22

Глава 22

А. Ф. Морозов, прославившийся выдачей многомиллионных векселей, отправлен опекунами в «ссылку» в дачную местность Пушкино. Но молодой купчик и здесь стал вводить нравы отдельных кабинетов. В местном буфете он заставлял буфетчика ползать по полу, мазал горчицей лицо и т.п. На днях находясь в местном театре он потребовал к себе в ложу вина и закусок. Администрация театра не разрешила; Морозов, не долго думая, ударил официанта по лицу, а затем нанес оскорбление действием двум билетерам. Официанты, возмутившись издевательством над ними по окончании спектакля подстерегли юного савраса и жестоко его избили.

Русское слово.

Пискнула и метнулась под ноги Тьма, но задело её лишь краем, хотя и это неприятно. Как кипяточку плеснули. Я зашипел и отступил.

Споткнулся о камень и, потеряв равновесие, начал заваливаться, но был подхвачен Демидовым.

— Сав?

— С-сейчас… с-сволочь!

Я затряс головой. перед глазами плясали огоньки, голова кружилась, а во рту пересохло.

— Сав, а там чего было?

— Свет Господень, — выдал я первое, что в голову пришло.

— А… смотрю, хорошо так стало, как в церкви на Рождество, — Демидов руки убрал.

Ну хоть кому-то хорошо. Мне вот наоборот. Стою, дышу сипло. Главное, я-то и прежде с этаким встречался, и думал, что привычный. И вот теперь гадай, то ли привычка ослабла со временем, то ли Михаил Иванович прибавил конкретно.

Чую, дело во втором.

Интересно, а у него крылья уже прорезаются или только наметились?

И чего нам с Демидовым делать? Стоять в подворотне так себе затея. Идти… и не помешаем ли мы беседе задушевной? Ладно, по ощущениям если, то божественное сияние вроде поутихло, значит, можно отправить разведку. Тьма, конечно, не обрадовалась, выбралась этакой чёрной каплей, а потом и вовсе выпустила из шкуры шипы.

Плевать.

— Близко не суйся, — проворчал я, хотя она и сама не особо стремилась.

— Иди, дочь моя, — голос Михаила Ивановича был громок и полон силы. — И не греши.

— Так я это… я ж… я с испугу! Вот! Он как стал тварюкой, так… я и с испугу-то!

Сиянием девицу, похоже, не проняло.

— А врать нехорошо. Ты первой ударила.

— Не докажешь! Вот те крест…

— А вот креститься не следует. Иди, дитя божье, пока я не передумал.

Главное, прозвучало это так, что я бы на месте девицы убрался. Да и она не стала медлить, развернулась и бросилась прочь. Только и осталось, что эхо шагов да вонь.

— Ну а ты, человече, что скажешь?

— Человече… это вы мне льстите… кто вы, к слову? Батюшка? Или сразу инквизитор?

— Дознаватель.

— Ну, не исповедник, всё хлеб… встать поможете?

— Коль дурить не будешь.

Тьма подобралась ещё ближе. Она пофыркивала и чихала, ворчала, выражая своё недовольство, но слушалась.

— Я своё, похоже, отдурил, — Ворон сидел на земле, криво как-то, опираясь руками, точно хотел встать, но не мог. — Вы следили за мной? В жизни не поверю, чтобы просто мимо проходили.

— В жизни чего только не бывает, — Михаил Иванович наклонился и, подхватив Ворона подмышки, поднял. — Вот так. Держись. Дурно?

— С одной стороны вроде бы как да… как с перепою, только во сто раз хуже… с другой, я её не чувствую. И значит, оно того стоит. Вы только не отпускайте, ладно? — он хватался за руки Михаила Ивановича так, будто боялся, что тот возьмёт и передумает.

Уйдёт, бросив Ворона в подворотне.

— Мальчишка вас позвал? Он, больше некому. Странный… очень странный ребенок. Или не ребенок? Случается, конечно, что дети взрослеют раньше. Я сам из таких, но всё одно это другое. На вас работает? Синод, поговаривают, усадьбу Громовых так обложил, что туда и мышь не проскочит…

— Ну, за мышей не поручусь, мышами Синод не занимается.

Подтверждать догадки, как и открещиваться от них, Михаил Иванович не стал. Он отряхнул костюмчик Ворона и произнёс, глядя сверху вниз:

— Как, человече, не желаешь исповедаться?

— Не желаю. Но других вариантов нет. Они надеются, что тварь меня сожрёт. Или на другое что? Не знаю, но… мне или к вам, или в петлю.

— Самоубийство — грех великий.

— Ай, гражданин дознаватель, одним больше, одним меньше… на моей душе и так клейма негде ставить. Я далеко не святой…

— Если бы кругом были лишь святые, жить было бы тяжко.

— Смеётесь?

— Все мы люди. И не мне судить чужие грехи.

— Надо же… а обычно судят. И с охотой так… но да… поговорить… пока она не вернулась. А если вдруг… а можете сделать, так, чтоб она издохла? Совсем выжечь? И… хотя, нет. Тогда и я. Крепко связаны. Не то, чтобы я боюсь. Смерти как раз не боюсь. Напротив, такие, как я, мы знаем, что долго не проживём… в этом своя прелесть. Коротко и ярко. Извините за болтливость, но молчать не могу. Страшно. Никогда не боялся… бомбы собирал. Этими вот руками. Запалы. С запалами тяжко. Там, даже если всё хорошо, просто рвануть может. Но ничего. Не думал даже. Гремучий студень делал, и не боялся. Шёл на экспроприации… под пулями лежал. Исполнял приговоры и не простым людям, когда каждый выход, как последний. Пару раз ранен был. Однажды и так, что думал, всё, не выкарабкаюсь… но всё одно не боялся. И на этом они меня и взяли. На бесстрашии. И ещё на том, что душа иного хотела.

— Кто?

— А вот об этом не тут. Давайте к людям. Люди, они ещё те твари, если подумать. Порою божии, но чаще просто. Так что я и вправду не лучше других, но и не сильно хуже.