Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина

Он шёл, с трудом переставляя ноги, левая и вовсе волочилась, будто Ворон потерял способность чувствовать её.

Тьма пристроилась рядом. Михаил Иванович скосил взгляд, явно заметивши, но гонять не стал. И правильно. Я ж знать должен, чего и как. Заодно и подстрахую. А то сейчас Ворон поплыл, и понятно — свет этот шибает так, что куда там кистеню — но ведь очухается. И тогда пойди пойми, в какую сторону мозги заработают.

— Тут неподалёку место есть одно хорошее. Почти на берегу. Берега загадили. Большой город.

Мысли у Ворона скакали.

— Мы с родителями жили там. Точнее, неподалёку. Правда, тогда эти места были чище. Приличней. И дом снимали. Хороший. В два этажа. И ещё двор большой. Своего выезда, конечно, не было, но и без него так-то неплохо. И маменька одевала нас, выводила гулять… в сквер, в парк. Но это долго. А потому чаще всего просто к реке спускались. Отец лавочку поставил. Матушка сидела, а мы с братцем вокруг. Помню, как она вяжет. Корзинку поставит рядышком, спицы мелькают, ниточку тянут. Нянюшка тут же, рассказывает чего-то там. А мы с Ясиком носимся, то в мяч, то в ножички играем, то ещё во что. Его повесили, знаете?

— Нет.

— Теперь знаете. Только началось всё раньше. Папеньку нашего выгнали. Он так-то был чиновником средней руки. Дослужился… не важно, главное, что чин позволял как-то вот жить и радоваться. А потом начальство сменилось, а с новым папенька не поладил. Я уже постарше был, не бегал вокруг лавочки. В гимназии учился. Школа, конечно, не чета нынешней. С нами не церемонились, как у Мая, не раз случалось под розгой лёживать, — это было сказано со смешком. — И Ясику тоже. Неспокойные мы были. Но маменька справлялась. Она была лучше всех учителей вместе взятых. Хотя и воспитание получила домашнее… её родня полагала, что иное девице ни к чему. Что достаточно, если она языки знает, хорошо играет на клавесине, рисует и способна проследить за кухаркой да экономкой. Дворяне…

— Вы из дворян?

— Если так можно сказать.

— А можно?

Они дошли до набережной. Здесь река отступала, оставляя пологий берег, почему-то не тронутый людьми. На нём нашлось место старым деревьям. Где-то там, за ними и кружевом оград, и вправду проглядывали дома, а в реке отражались многочисленные огни живого города.

— Можно, пожалуй… в принципе, тогда я не видел дурного.

— А теперь видите?

— А святые отцы всегда прерывают исповедь наводящими вопросами?

— Понятия не имею. Я лишь обыкновенный инквизитор.

— Ну-ну… — хохотнул Ворон. — Как же. Обыкновенный… случалось мне встречать обыкновенных инквизиторов.

— И где же?

— Дойдём… как вас именовать? Гражданин инквизитор, согласитесь, звучит как-то издевательски, что ли? Господин дознаватель? Вы мне не господин. Надо мною нет господ.

Да, да, я свободен.

Слышал я в том мире подобные песни.

Ладно, мы с Демидовым пристроились недалече. Лавочки не нашлось, зато старое бревно сгодилось. Было оно мокроватым, грязноватым, как и всё окрест, но тут не до перебору.

— Михаилом зовите, — разрешил Михаил Иванович.

— Михаил. Хорошее имя. Для церковника.

— А для революционера?

— Тоже неплохо. Достаточно невзрачное. Хотя именами давно уже не пользуются. Закурить не будет?

— Извините, бросил.

Говорю ж, избыток святости на пользу организму не идёт. Или, если с курением это связано, то наоборот, полезен?

— Жаль. Я вот тоже. Давно уже… но теперь потянуло. Если будут казнить, вы уж позаботьтесь, будьте любезны, чтоб сигаретку поднесли.

— Лично подам.

— Хорошо, — Ворон к обещанию отнёсся с полной серьёзностью. — Спасибо… так вот, о чём я. Жили мы и не тужили. Честно, я не особо задумывался о таких вещах, как справедливость, равенство перед законом и прочее, и прочее. У меня были свои детские войны и детские же враги, вроде Лёшки Пересветова, который дико досаждал своим всезнайством. И тем, что его к школе на экипаже подвозили. Мы пару раз дрались, оба были пороты. Не подружились, не подумайте. Он был редкостным занудой… убили в прошлом году.

— Вы?

— Нет. Мне уже было не до того. Итак, мой отец не нашёл общего языка с новым начальником. И непонимание это взаимное вылилось в некую бумагу, в которой отец подробно описывал всякого рода злоупотребления, этим начальником учиняемые. В том числе получение взяток от купцов за решение их проблем, участие в отнятии у горожан собственности и не только. Многое он знал. И всё, что знал, изложил на бумаге. А бумагу отправил ни много, ни мало, но в канцелярию министерства, требуя провести проверку и ревизию.

— И провели?

— Провели. Прислали комиссию. Только приказ у неё был конкретный, потому как этот начальник приходится товарищу министра зятем. И на должность не просто так поставлен был, как и всё прочее, полагаю. А потому нарушения проверка выявила. И факт получения взяток. И многое иное. Но совершённое, как это удивительно, батюшкой. Ему грозило увольнение с позором и суд. Но он решил иначе. Я хорошо помню тот день. И его возвращение. И бледное лицо. И то, как он обнял нас с Ясем. И как сказал, что этот мир прогнил от основания до вершины. И как ушёл к себе. Глухой звук выстрела тоже помню. И матушкин крик. А ещё чувство беспомощности. Оглушающее такое.

Он ненадолго замолчал, а потом продолжил.

— Следствие установило, что имел место несчастный случай. Неосторожное обращение с оружием. Чистил револьвер и вынес себе мозги… это чтобы в церкви отпеть согласились. И похоронили по-человечески. Только для того матушке пришлось пожертвовать нефритовыми серьгами.

— Люди грешны.

— А то я не знаю. Но тогда… тогда я не знал. Идеалистом был. И идиотом.

Ну по мне он не сильно изменился.

— После похорон матушка оказалась в неудобном положении. Батюшку уволили задним числом, в итоге никакой пенсии или иных выплат нам не полагалось. Накоплений у нас было немного, да и те ушли на похороны и прочее. И ей пришлось обращаться к родне. Мы переехали. В доме дяди нам не сказать, чтобы обрадовались. Напротив… жить и каждый день ощущать себя лишним сложно. Матушка ещё и заболела. Она любила отца. Искренне. И года не прошло, как мы с Яськой осиротели.

Слушаю, а всё равно не получается сочувствовать.

Савка тоже осиротел.

И рос-то без отца, а потом вся эта история. Но он не стал таким, как Ворон. Или просто времени не хватило? Хрен его знает.

— Дядя отправил нас в гимназию, на полный пансион. Забирали лишь летом и то, полагаю, чтобы не вызывать пересуды среди соседей. Он не был плохим человеком. Как и хорошим. Яське подыскал работу в лавке, у знакомого. Намекнул, что у того имеется дочь, которая со временем лавку унаследует. И это верней, чем какая-то там учёба. А что хочется другого? Увы, не каждый может выбирать жизнь по нраву.

Ну да.

Одоецкая вон пыталась. Ей тоже хотелось другого, людей лечить, помогать, а не раз за разом отдавать свою силу кому-то там.

— Но вы поступили, — может, Михаил Иванович и не был исповедником, но вопросы он задавал весьма своевременные.

— Сперва Ясь. Сбежал из дому. Дядя очень разозлился. Называл его неблагодарным. Он, оказывается, почти сговорился о свадьбе, и мне предлагал заменить брата.

— Согласились?

— Да. Выбора особо не было. Но просил отложить свадьбу до сдачи экзаменов. Мол, нехорошо, если дворянин и неуч. К тому времени я уже научился вести себя правильно.

Он выделил это слово тоном.

— Ясь вот был упрямым. Нетерпимым. Я — иное дело. Поэтому и отношения с дядей я сумел выстроить. Он и в гимназии похлопотал, чтобы ко мне не придирались. Но сдав экзамены и получив похвальный лист, я подался к брату. Дяде я письмо написал. Правда, не знаю, читал ли он его. Да и не важно. Это уже давно чужой человек.

— Имени не назовёте?

— К чему оно вам? К моим делам он отношения не имеет. К тому же это будет чёрной неблагодарностью с моей стороны. Ему и Яся хватило, когда тот под суд угодил. Выяснилось, и чей сын, и чей племянник. А там, в провинции, репутация дорогого стоит. Надеюсь, он нас простил.