Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина

Вот как в одном человеке может сочетаться всё это? О дяде он вполне искренне беспокоится. А вот Одоецкую спокойно на смерть обрёк. И сомневаюсь, что одну её.

— Мы поступили, — Ворон продолжил рассказ. — Это оказалось не так и сложно, когда у тебя есть дар. А он у нас имелся. В отличие от денег. Впрочем, работы мы не боялись, так что худо-бедно и этот вопрос решили. Сперва перебивались разными случайными делами, хватало, чтобы снять угол, худо-бедно питаться, но…

— Этого было мало?

— Не то, чтобы мало… нет, мы могли довольствоваться и малым. Но когда ты день за днём видишь других, которые смотрят на тебя сверху вниз, это задевает. И будь они умнее, талантливей, обладай более сильным даром, можно было бы понять. Но нет. Зачастую там ни ума, ни таланта, одна лишь спесь и насмешки.

— Над вами?

— Надо мной. И над другими такими же. Хотя… я был всё-таки дворянином. Оскудевшим, ничтожным с их точки зрения, но всё-таки стоявшим выше каких-то там мещан или, упаси Господь, крестьян, которые вздумали желать большего, чем должно. Вот над ними издевались в открытую. А преподаватели просто отворачивались. Делали вид, что ничего-то не происходит. Конечно. Кому хочется вступать в конфликт с родом Оболенских или Славутичей. Морозовы, Уваровы, Синяковские, Юсуповы и Витютины. Славные имена, славные предки. И выродившиеся ничтожные потомки.

— Так уж и выродившиеся?

— В большинстве своём, увы… да, я понимаю, о чём вы. Есть те, кто сохранил и силу, и истинную честь. Но их мало. Очень мало. Куда больше тех, кто думает лишь о собственном богатстве, жаждет власти и ещё власти. Больше и больше. И какой ценой? Народ? О, на отношение их к народу я насмотрелся. Знаете, я был на третьем курсе, когда один мальчишка, на год младше, повесился. Он был очень способным. Талантливым. Но слабым духом. А ещё — государевым.

— Это как?

— Он подписал договор с короной. Та оплачивала учёбу, он взамен отрабатывал. А такой договор делал его, как бы это сказать, бесперспективным. Не будь договора, его бы загнали под крыло какого-нибудь рода. Оказали бы милость. И другие отстали бы. Так же… просто игрались. Оттачивали мастерство издёвок. Он и не выдержал. Думаете, было следствие? Или хоть что-то? Нет, снова все притворились незрячими.

— Это на их совести останется.

— А есть ли она вовсе? Там я окончательно уверился, что этот мир нуждается в переменах. Что его должно встряхнуть, перевернуть, сделать так, чтобы эта плесень сгорела в очистительном пламени, — Ворон сжал кулак.

Глава 23

Глава 23

Чтобы приготовить масло из рябчиков надобно взять 3 рябчика, очистить, изжарить в ¼ фунта масла, остудить, снять с костей мясо, изрубить, истолочь, положить мушкатнаго ореху (кто любит, ⅛ натертаго пармезана), 3–4 ложки нашинкованных трюфелей, ⅞ фунта сливочнаго масла, все это протереть сквозь сито, мешать, пока не погустеет, переложить в масляничку; если это масло приготовлено надолго, то, сложив в каменную чашку, залить его говяжьим жиром.

Рецепты русской кухни [1]

— Скажите, дознаватель Михаил, разве вам никогда не хотелось, чтобы вот так? Чтобы всё произошло? То самое пришествие, чтобы ангелы господни карающие да с мечами. Чтобы отделить овец от козлищ и прочее, и прочее…

— Не святотатствуйте.

— Да ладно, эту книгу писали тоже люди. Верно? Ангелы же… они, те, кто готов перекроить мир, считают, что их нет. Ни ангелов, ни демонов. Есть лишь создания иных миров, да, порой обладающие подобием разума. Наделённые силой, природу которой объяснить мы пока не способны, но лишь пока.

— Они — это кто?

— Философы.

Полагаю, речь идёт о тех самых, к которым папенька относился.

— Знаете, у этой твари есть одно крайне полезное свойство. Выедая душу, она сожрала и мои клятвы, иначе я бы уже сдох, — Ворон запрокинул голову. — Так что, считайте, вам повезло. Вам ведь они интересны?

— В мире много интересного, — насмешливо откликнулся Михаил Иванович.

— А детишки где, к слову? У Громовского отродья тень имеется.

А вот за отродье немного обидно.

— Я всё не мог понять, почему мне рядом с ним неспокойно. Такое вот странноватое чувство угрозы, совершенно иррациональной, но вместе с тем явной. А сейчас я понял. Тварь. У меня. У него. Моя чуяла, но я не хотел её слушать. Тяжело ужиться с тварью.

— Как вы вообще её получили? И зачем?

— Зачем… вот и я пытаюсь понять, зачем. Затем, что устал воевать? Затем, что увидел новые возможности? Шанс? Это же идеальный вариант. Новый мир, новые земли. Новая история, которую напишут люди, чистые душой.

Это он про себя что ли?

Интересно, а Одоецкая про его чистую душу что сказала бы? Или вот те, другие девчонки? Или мертвецы? Хотя… Ворон ещё не знает, каково это, встретить своих мертвецов.

Я поёжился.

Нет, не сочувствую. И не злорадствую. Но знаю, что для таких, как он, как и для таких, как я, там своя реальность. С полным эффектом погружения во всё то дерьмо, которое ты при жизни вытворил. Ад? Чистилище? Просто вот… выбраковка?

Кто сказал, что тянуть лямку вечности должны все души?

А самое смешное, что я Ворона понимаю. Я и сам недалеко ушёл. И крови пролил, что там, что тут. Не обманываюсь. Здешние мертвецы найдут, чего мне сказать, когда придёт моё время. А вот найду ли я, что им ответить — вопрос.

— Всё началось с Яся. Он был старше. Умнее. Сильней. Ярче… и куда ближе к сердцу принимал ту несправедливость, что творилась вокруг. Сперва он пытался бороться законно. Писал докладные. Письма. Петиции. Даже письмо в газету сочинил после того случая с пареньком… надо же, я имя забыл. И фамилию. Помню, мы клялись, что никогда не забудем. А я вот… — Ворон развёл руками. — Бывает… я многое стал забывать. Всё закончилось тем, что сперва преподаватели попытались донести до него простую мысль — не надо вмешиваться. Они, конечно, изъяснялись иначе. Более обтекаемо. Говорили об исторических традициях. О негласных правилах и неписанных законах. О сложности устройства жизни, в которой далеко всё не столь однозначно…

— Его это не устроило?

— Нет. Он сочинил новое письмо. Едкое. Ироничное. Такое, в котором позволил себе быть не просто откровенным, но насмешливо-откровенным. И передал его в газету из числа свободных, скажем так. Обычно она печатала сплетни, но Ясю не повезло. Его сочинение сочли достаточно интересным, чтобы взять в работу. Его несколько подправили, сделав ещё более колким. Приправили выдумкой и намёками на грани пристойности. И выпустили. Надо ли говорить, какой разразился скандал. Я потом нашёл того, кто переписывал эту статью… думал убить.

— Не убили?

— Нет. Грязный уродливый человечишко, который живёт в обнимку с бутылкой, вовсе не бывая трезв. Он всем жаловался на судьбу, на несправедливость, на жестокость мироздания. И с таким наслаждением сочинял сплетни, что грех было этим не воспользоваться. Мы с ним даже неплохо сотрудничали некоторое время. Я подкидывал ему информацию из якобы надёжных источников, он её додумывал. А закончилось судом. Газетёнку прикрыли, а его отправили на каторгу. Это лучше, чем смерть. Смерть ещё надо заслужить.

Вдох и выдох.

И от Ворона тянет кровью, но не лилиями. Значит, поживёт ещё.

— Они быстро узнали, кто сочинил статью. Кто этот «безымянный студент». Ясь ведь не скрывал особо. Более того, он имел глупость похвастать перед тем, кого полагал другом, что весьма скоро выйдет статья, разоблачающая всех… вот и вышла. И когда разразилась буря, никто не стал слушать, что все эти намёки на непристойные отношения между студентами, на взяточничество и тайные сообщества, куда заманивают простаков, чтобы принести в жертву, что это не его сочинение. Яся просто выгнали.

— А вас?

— Меня… поначалу меня никто не трогал. А вот Ясь… с квартиры нас попросили. Хозяйке кто-то сообщил, что Ясь неблагонадёжен, что скоро о нём придёт спрашивать полиция. Она и не стала разбираться. Найти другое жилье? Не получалось, чтобы и недорого, и более-менее пристойное. Купец, у которого мы подрабатывали, велел больше не приходить. Мол, ему неприятности ни к чему. И без нас хватает одарённых студентов. А в довершении Яся избили. Мы переехали. Сняли не квартиру даже и не комнату, а одну кровать на двоих. На этой кровати и белья не было. Соломенный матрац, и солома превратилась в пыль. Купец тот не заплатил. Деньги таяли. Ясь боялся, что нам вовсе придётся уезжать. Но куда? К дяде с позором? Он бы и не принял. Наверное. Тогда казалось, что выхода нет. Никакого нет. Друзей? Знакомых? Хоть кого-то, кто померил бы? От нас отвернулись все. И хоть ты в петлю…