Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина

Скотина. Что тут скажешь.

— Друг донёс, куда тот собирается. И было решено в борделе и брать. Только…

— Ждали?

— Да. Тот самый друг работал на Охранку. И Меньшиков встретил наших. С полицией. И с оружием, которое пустил в ход, не задумываясь.

Ну, тут его понять можно. Может, он и скотина, но ведь и товарищи революционеры не грамоту вручать шли.

— В той перестрелке полегли многие. Ясь был ранен. Его вытянули. Вылечили. Допрашивали. А потом судили и повесили.

Тоже вполне закономерный поворот.

— Я занял его место. И я лично пристрелил этого урода. Тогда все почему-то решили, что с Боевой группой покончено.

Это они зря.

— Он так удивился тогда… не важно. Ей вы не нравитесь. Твари.

— Взаимно.

— У других получалось как-то… сживаться с ними. Понимаете? А я не смог. Так до конца и не смог.

Ворон потёр грудь.

— Дело Яся я продолжил. Там много чего… если вам интересно, то изложу позже. Акции, экспроприации… прочие дела. Это всё политика. К делам духовным она отношения не имеет.

Михаил Иванович кивнул, соглашаясь, что именно так.

Не имеет.

— Проблема в другом. Чем дальше, тем яснее я осознавал, насколько всё это лишено смысла. Покушения. Налёты. Прокламации. Листовки. Хождения в народ…[2] я и сам как-то попытался. Только оказалось, что народу плевать. На идеи. На свободу. Что им куда интересней, какая будет весна и где кому траву косить. Что они, погрязшие в нищете, не знают и не хотят иной жизни. И не восстанут. Даже если мы убьём царя, не восстанут. На фабриках то же самое. Нет, кто-то готов подхватить, поддержать, но их мало…

Ворон закашлялся и согнулся, сплёвывая слюну. В воздухе завоняло кровью и запах был резким, свежим.

— Этот дерьмовый мир был рад оставаться дерьмовым!

Разочарование, однако.

— Я всё чаще задумывался, что мы делаем. Ради чего идём под пули, умираем, жертвуем собой и другими… и есть ли смысл вообще.

Экзистенциальный кризис?

— Поэтому, когда появились те, кто озвучил мои сомнения, кто дал надежду, что всё это было не зря, я обрадовался.

— И кто это был?

— Если рассчитываете на имена, то не назову. Не из упрямства, но просто не знаю. Они называют себя Философами. Философия — любовь к мудрости. Красиво ведь? — и сам себе ответил. — Красиво. Идея обязана быть красивой, иначе люди её не примут. Сколь бы правильна она ни была, ни примут. Принимают не разумом, а душой. Душа же требует красоты. А у них вот всё и логично, и красиво. У власти должны стоять не те, кто силен или родовит, но те, кто обладает достаточным знанием. Умные люди управляют глупыми. Образованные — теми, кто не желает учиться. И вот она, общественная гармония. Свобода? Свобода — это миф. Как и общественное равенство. Для революционера это звучало довольно… революционно.

Его смешок был нервным. А сам Ворон болезненно скривился и положил руку на грудь. Так, надеюсь, он тут не решил помереть? Вот чисто назло нам?

Полезная же птица.

— Тянет, — пожаловался он.

— Может, к целителю?

— И кого из нас он будет исцелять? Нет… к тому же я не уверен, что дойдём. Как и не уверен, что стану говорить дальше. Что она не запретит. Или клятвы… вдруг да вернутся. Так что пользуйтесь моментом, дознаватель Михаил.

Вот-вот и я о том же. Жаль, что запись сделать нельзя. Так что слушаем. Просто слушаем. И запоминаем.

— Года с три тому я получил письмо. Конверт принёс мальчишка. На квартиру, которую я только-только снял. Я никому, даже своим соратникам, не говорил адреса… а он принёс и протянул. Мол, барышня велела передать. В конверте приглашение на поэтический вечер. В приличный дом.

— Пошли?

— Не собирался. Но как-то… из головы не шло. Где я, и где поэзия? Салон… смешно. Но всё-таки рискнул. Револьвер вот взял. Думал, если что, если это полиция, то хотя бы умру в бою. А там и вправду салон. Музыка. Стихи читают. Дамы обсуждают какие-то театральные постановки. Альбомы опять же суют, чтобы написал пару слов. Как в другом мире очутился. Но потом подошла Роза. Я по её взгляду понял, что она здесь совсем не случайно, что она той же породы. Дальше — проще. Вторая встреча. Третья. Осторожные разговоры, когда ничего не говорится прямо, но меж строк слышишь обещание. Чего-то иного, принципиально нового. И вот когда она сочла, что я подхожу, предложила встречу с другом. Он назвал себя Гераклитом.

[1] Рецепты блюд русской кухни от Елены Молоховец, 1901 г.

[2] Движение студентов-революционеров с целью сближения с народом, достигшее максимума в 1874 г., практически выглядело так — молодые люди под видом торговых посредников, мастеров, передвигались от села к селу, выступая на сходках, беседуя с крестьянами, стараясь зародить недоверие к властям, призывали не платить налоги, не повиноваться администрации, объясняли несправедливость распределения земли после реформы. Среди грамотных крестьян распространялись прокламации. Зачастую нападки на религию и самодержавие, вкупе с притворством — крестьяне очень чётко осознавали, что «мастера» не настоящие — вызывали враждебность. Всё закончилось громким процессом, когда аресту подверглось более 4 тысяч человек. Из них к дознанию было привлечено 770 пропагандистов, и 193 человека в 1877 году предстали перед судом. Из них 99 отправились на каторгу.

Глава 24

Глава 24

После Шестакова осталась вдова, моя барыня Феофания Федоровна в тихом помешательстве, и две дочери. Мать и меньшую дочь Александру Гавриловну взял к себе в усадьбу Мыльников, но держал их в подвальном этаже и в черном теле. По примеру прежних помещиков, завел Мыльников псовую охоту, окружил себя приятелями, с которыми кутил и безобразничал. Бывало, запрется в спальню со своей любовницей, а бедная малютка Саша бегает без всякого призора в беспятых башмаках и худом платьице. Голодная, стучит она потихоньку в дверь его спальни и кричит, что ей есть хочется. Не скоро отворится дверь, и с бранью сунут ей кусок черного хлеба; ребенок же ловит руку и с жаром ее целует.

Из рассказов крестьян о быте их и жизни. [1]

Ворон сипло вдохнул воздух и снова закашлялся.

— С-сейчас… он обычный. Господин в чёрном костюме. Аристократ. Чувствуется порода. И образование. Не номинальное, а действительно хорошее. Говорит, слегка картавя, но если не прислушиваться, эта особенность не будет заметна. Манеры идеальны. И более того, рядом с ним я чувствовал себя равным. Понимаете? Не было этого вот… когда тебе дают понять, кто ты на самом деле и где твоё настоящее место. Нет… мы прогуливались по парку. Беседовали.

— О чём?

— О мироустройстве. Он спросил, каким я вижу мир после того, как случится революция, которой мы жаждем. И спокойно, без насмешки. А я понял, что сказать нечего. Да, были планы. Народное правительство. Комитеты. И управление, через выбор достойных. Мне прошлому это казалось реальным. Кому, как ни рабочим, знать, кто лучше понимает в деле? Кому можно доверить судьбу предприятия? Страны? Но к этому моменту я уже осознал всю утопичность этой идеи. Народное правление? Какого народа? Того, чьё сознание ограничено рамками общины? А большая часть его вовсе неграмотно? Рабочих? В их сознательность и волю я тоже не верил… и как-то беседа завязалась. О том, что и в правительство, и в комитет нужны не просто люди, но умные, способные управлять другими. Что таких мало. Что беда даже не в отсутствии образования, которое там, за границей, есть, а в нежелании людей это образование получать. Что единицы способны возвыситься над серой массой за счёт ума. А прочим оно и вовсе не нужно. Им хватает правил и законов. Так зачем это менять?

Вот даже для меня всё это звучало, если подумать, не совсем бредово.

Да, чтоб вас, логично звучало.

— Он говорил, что меня выбрали именно потому, что я умён. И способен к изменениям. К переоценке опыта. К признанию ошибочности одного пути. И к готовности рассмотреть другой. Даже нет, он сказал — готовности допустить существование другого. Умный человек прислушивается к аргументам. Умный человек способен опираться именно на свой ум и свои суждения, отринув при этом всё то, что ему внушалось прежде. Он умеет говорить красиво. А умным быть приятно. Даже больше скажу. Кому не хочется быть умным?