Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис

Да много чего можно предлагать, ещё и для гладкоствольных ружей можно использовать определённые пули, которые будут лететь дальше, бить врагов более чётко, что позволит не всегда опираться на линейный строй, а действовать даже врассыпную.

А это, как ни крути, вопрос ещё и подготовки личного состава. Линейному построению, тем более перестроению в каре или в другие фигуры, — это огромнейший труд, много денег и времени уходит на это. А вот научить солдат стрелять и идти в бой в рассыпном строю, как мне кажется, человеку одновременно и военному, но не сказать что специалисту, — куда как лучше и легче.

— Партизан! — вслух усмехнулся своим мыслям.

Действительно, чтобы я ни думал, какие бы новшества ни хотел бы принести в русскую армию, всё смещалось в сторону диверсантов и партизанщины.

С другой стороны, почему бы и нет? Если Денис Давыдов и другие партизанские отряды в тылу французов действовали с высокой степенью эффективности, с тем оружием, которое имеется сейчас, то когда у них будет лучше оснащение, разве же они не станут лучше бить врага? Было бы неплохо того же Наполеона не выпустить из России, где-нибудь на Березине прижучить гада. Да я даже знаю дорогу, по которой сбегал Наполеон, уже переодевшись в форму то ли капрала, то ли сержанта. Я много чего знаю…

— Как же это всё не вовремя, господа, — между тем продолжалось совещание Никифора Фёдоровича Покровского. — Мне только что стало известно, что в городе находится принц Ольденбургский, генерал-губернатор, блюститель места губернатора Ярославской губернии.

Среди собравшихся начались переговоры, шепотки, возгласы удивления. Что-то мне это напоминает? Наверное, пьесу Гоголя «Ревизор». Да, там тоже встретились все чиновники города и вот так удивлялись и испугались приезда ревизора.

Здесь не было чиновников города, были учителя, но и каждый из них теперь переговаривался с другим, гадая, словно на кофейной гуще или на ромашке, а будет ли приглашение на приём к генерал-губернатору, или же там обойдутся своим, высшим кругом Ярославля? Прием — главный вопрос. Правда? Не то, что учебный процесс сорван? Не то, кто же стоит за поджогами?

— Господа! Господа, я призываю вас к порядку! — говорил Покровский.

Не сразу утихли собравшиеся, но всё же стало тише.

— Господин директор, а как обстоят дела с расследованием пожара? — спросил я.

Не хотел задавать этот вопрос, который напрашивался быть первым и главным при нашем совещании. Но никого не интересовало, что там с комендантом, раскололся ли он, кто является заказчиком этого преступления, потому как любому здравомыслящему человеку было понятно, что комендант действовал не по собственной воле. Но пришлось задать вопрос мне, тому, который этого же коменданта изловил.

— Неприятный вопрос, — у Покровского даже дёрнулся глаз.

Но я посмотрел на него решительно, требуя всё-таки ответа. В конце концов, от этого зависело и то, как действовать мне, и, может быть, Покровского уже куда-нибудь везут на дознание, и мне пора бы открывать шампанское, праздновать победу.

— Самоубился грешник. Так у него и не успели спросить толком, — сказал Покровский и тут же перешёл на какую-то дурацкую тему по поводу того, какими именно цветами нужно было бы встречать и принца Ольденбургского, и что нужно детей направить обязательно к губернскому дому, чтобы они помахали этими цветочками и выразили таким образом величайшее счастье, что тот, кто должен постоянно находиться в городе, соизволил раз в месяц, или раз в полгода, но всё-таки приехать в Ярославль.

Самоубился, значит? У меня не было никаких сомнений, что комендант не покончил с собой, а в этом ему явно помогли. Нет человека — нет проблем. А этот человек запел бы таким соловьём, что многие коршуны могли бы клювы свои обломать и перья на крыльях истрепать.

Ладно, нужно будет прямо сегодня идти играть в карты. Ведь явно же Самойлову теперь вновь становится «до меня». Может, взять с собой Аркадия? И тогда уж точно эта игра будет или честной, или, по крайней мере, меня убивать не станут прямо на месте?

Если бы я к Аркадию Игнатьевичу относился нейтрально или скверно, то именно таким образом и поступил. Но, наверное, стоит вновь рисковать и идти самому. Да и в этот раз у меня есть что на бумаге, а не только голословно, предложить Самойлову. Я в последний раз ему буду давать возможность к примирению и к будущему сотрудничеству. Если он не пойдёт на это, то сгорел сарай — гори и хата. Уличу момент, когда уедет Самойлов и его жена, и уж точно не будет внутри моего ученика, и сожгу дом.

Скоро я на крыльях любви летел к Анастасии. Она, деловито, собиралась, прихорашивалась, чтобы пойти смотреть дом, сдающийся в аренду.

— Сергей Фёдорович, — сказала она, привставая и откладывая зеркало в сторону.

Неловкая пауза, неловкая ситуация. Она смотрела на меня, ожидая, что, возможно, я переменил к ней отношение после тех минут, весьма откровенных. И меня сдерживал её официальный тон и обращение по имени-отчеству.

И при этом я все понимал, что глупость это несусветная. Что должен подойти и сейчас обнять, поцеловать. Ну вот тебе на! Голова ведь понимает, как нужно правильно делать, а ноги отчего-то не идут. Видимо, слишком бурное выделение гормонов происходит нынче в организме.

«Двум смертям не бывать, а одной не миновать!» — даже не понять, почему применил именно эту поговорку к ситуации.

Но резко подошёл к Насте, схватил её за талию и давай кружить вокруг себя. Андрюша, сидевший недалеко, на кровати, сперва нахмурился, видимо, посчитал, что маму сейчас обижать будут. Но потом, когда увидел счастливые глаза матери, когда она стала смеяться, ребёнок, покачиваясь по кровати, схватился за животик. Тоже смеялся.

И всё, мне не нужны были никакие слова. Нужно было только остановиться, поставить самое дорогое для меня Божье создание и начать его целовать.

И Настя отвечала мне на поцелуй, обнимала, даже в какой-то момент мы чуть было не забыли, что всё-таки находимся под пристальными взглядами. И не только малыша Андрюши, но здесь же был Алексей, а также тёща, нахмурив брови, взирала, словно бы призывала к целомудрию.

Нас друг от друга оторвали, правда, всё ещё продолжали держаться за руки.

— Даже не знаю, как тебе сказать, Настенька, — вспомнил я один щекотливый вопрос, который требовал срочного разрешения, но реакцию на который даже я не мог предугадать.

— Говори как есть, — резко поменялась в настроении Настя, как будто бы вновь ожидала, что я начну говорить какие-то глупости и отказываться от того предложения руки и сердца, которое я уже, между прочим, сделал.

— Вот, почитай, — протянул я небольшой конверт, в котором была плотная бумага с вензелем генерал-губернатора.

Настя принялась читать, симпатично нахмурив бровки, бегая глазами по строчкам. Впрочем, долго бегать не пришлось — всего-то было пять строчек с приглашением на приём, который устраивал генерал-губернатор в своей резиденции.

Моя невеста думала. Не стала сразу отрицать, обвинять, истерить, к чему я был готов и чего ожидал в первую очередь.

— Вы предлагаете мне пойти туда как вашей невесте? — как-то слишком по-деловому спросила Настя.

— Несомненно. Если вы готовы, то таким образом мы покажем всем нашим недоброжелателям, что их планы — это только их планы, а нас они не касаются. И то, что вас хотели свести с этим ублюдком, сынком Кольберг…

В стороне, слишком резко вздрогнула Елизавета Леонтьевна. И это не прошло от меня незамеченным. Она словно бы чего-то испугалась. Того, что я в присутствии, считай, что своих родных назвал вещи своими именами? Или здесь что-то другое?

— С чего вы взяли, что господин — ублюдок? — спросила Елизавета.

Я хотел было сперва сказать, что он ведёт себя именно таким образом, но внутренний голос, или сознание реципиента, подсказал, что в слово «ублюдок» вкладывается некое иное понятие. Ведь ублюдок — это незаконнорождённый.

— А что, у Кольберг сыночек не от её мужа? — спросил я, удивляясь.