Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

— Включая поведение великой княгини?

Воздух между нами зазвенел. Речь шла о моем праве судить ее действия, о моей близости к ней.

— Включая поведение каждого, кто стоял рядом, — выровнял я голос. — Моя ошибка — в том же списке.

Багратион принял это признание едва заметным движением головы. Мы прошли еще немного, прежде чем он произнес то, ради чего вывел меня из-за стен дворца:

— Вы мне неприятны, мастер.

Сказано это было почти буднично. Я едва подавил смешок.

— Взаимная честность — лучшая основа для беседы, — ответил я, сжимая саламандру на трости.

— Не терплю тех, кто ввинчивается в доверие к высоким особам, становясь незаменимым в слишком короткие сроки.

— А я не питаю любви к тем, кто видит в этой близости мой корыстный умысел.

Князь остановился. Его взгляд прошивал насквозь. Так смотрят на трофей, решая: пустить его в дело или сломать на месте.

— Пожалуй, — произнес он. — Однако я привык судить по следу, который человек оставляет в пыли, а не по словам, которыми он этот след прикрывает.

Багратион нахмурился.

— Если в вашей тверской затее и впрямь есть прок, — бросил он уже у самых ворот, — то погубит ее отсутствие меры. Это ясно и без ваших объяснений.

— Бесспорно.

— Что ж. По крайней мере, вы не совсем слепы.

Да уж, по-другому я представлял себе встречу с отважным героем Отечественной войны.

Глава 18

Наутро я проснулся в том редком расположении духа, когда хочется одновременно и выругаться, и расхохотаться, и немедля бежать на завод. Подобное состояние обычно накрывает после удачного скандала, который ты сам не планировал — жизнь срежиссировала всё интетреснее. Вчерашний день еще не выветрился из головы.

С виду всё обошлось прилично: никто не повысил голоса, не хлопал дверью и не клялся извести противника до седьмого колена. Но внутри всё пело: вчера точка равновесия сместилась. С приездом Багратиона Тверь перестала быть для меня местом катастрофы или пристанищем раненой великой княгини. В игру вошел другой масштаб. Раз уж человек такой породы сам явился смотреть, что здесь за железо и отчего поднялся шум, значит, наш тверской угол больше не принадлежит только нам.

При всём этом меня с самого пробуждения разбирал смех.

Потому что, если отбросить вчерашний блеск, скрытые шпильки и ревнивое мужское напряжение, главным событием дня оказалась до смешного простая вещь: дверь, которую не открыли. И не кому-нибудь, а самому Багратиону. Сжимая набалдашник трости — саламандра будто довольно грела ладонь, — я вспоминал выражение его лица.

А ведь, направляясь вчера с ним к заводу, я подобного не ждал.

Система допусков уже несколько дней крутилась в голове. С Кулибиным мы до хрипоты спорили, где именно ставить караул. Он ворчал, что без жесткого списка у центрального корпуса любой порядок будет декорацией, а приказчики косились на нас с тоской — любая ясность для русского служилого человека хуже зубной боли. Дело я дожимал чистым упрямством, а Кулибин добавлял стариковской злости. Казалось, до настоящего запуска еще дня два-три: надо же всем втолковать, кто вхож, а кто — нет, где лежат чертежи, а где держат расчеты.

Жизнь, как водится, внесла свои коррективы.

Мы с Багратионом вышли со двора после разговора, в котором он успел показать и всю меру своей неприязни, и цену собственного ума. Ожидал я, признаться, продолжения в том же духе: осмотрим место аварии, заглянем в мастерские, поговорим еще раз про «силу, порядок и дурь людскую», а уж к вечеру я засяду с Кулибиным и доведу до ума развитие завода.

Но у проходной стало ясно, что старик решил со мной не советоваться.

У ворот стояло двое наших. Так стоят люди, которым велели держать пост насмерть, а утром им навстречу вышла сама судьба в генеральском мундире. Чуть поодаль торчал приказчик с дощечкой, где значились фамилии. У дверей центрального корпуса маячил еще один — явно не для мебели. Списки были на месте. Люди — тоже. И выражение на лицах у них было именно такое, какое необходимое для любой новой системы в России: страх, упрямство, готовность сгинуть, лишь бы не оказаться виноватым перед обоими начальствами сразу.

Мой шаг немного замедлился.

Багратион, разумеется, этого не упустил.

— Что это у вас? — спросил он с насмешкой. — Караульная служба?

— Похоже на то, — ответил я, еще сам толком не понимая.

Мы подошли ближе, и один из караульных, узнав князя, вытянулся так, что, казалось, сейчас лопнет по швам. Только в сторону не шарахнулся и ворот не распахнул. Тут-то к нему и возникла почти отеческая нежность.

— В центральный корпус нынче нельзя без дозволения, ваше сиятельство, — выговорил он, глядя куда-то между подбородком Багратиона и его плечом. Прямо в лицо таким людям смотрят либо очень смелые, либо полные дураки.

Багратион остановился.

— Вот как, — произнес он. — И с каких же пор?

Заглянув через плечо приказчика, я убедился, что всё по-честному. Моя фамилия в списке. Кулибин есть, Мирон есть, двое старших мастеров, приказчик по учету, еще и литейщик. Беверлей — с отдельной пометкой. Остальных — вон, пока не позовут.

Старина Кулибин вколотил мою задумку в землю по самую шляпку. И проделал это в момент одновременно самый неподходящий и очень верный.

— С сегодняшнего утра, — подтвердил я, косясь на даты допусков в жупнале. — В центральном корпусе введен особый порядок.

— Для всех? — в вопросе Багратиона пролез негатив.

Смысл этой фразы был шире. Князь спрашивал о границах: для мастеров ли этот порядок, для приказчиков, для чиновных гостей, для великой княгини или для него самого?

— Для всех, — отрезал я.

Признаться, в ту секунду я и сам не поручился бы за то, чем все обернется в итоге. Одно дело — выдумать правило на бумаге, и другое — удержать его, когда перед тобой стоит человек, которого по всей империи привыкли пропускать не из раболепия, а по самой логике бытия. Старая привычка столкнулась с новой. Если созданная нами сила опасна, то доступ к ней измеряется регламентом, а не гербом на карете.

Багратион медленно перевел взгляд с дверей на караульных, затем на список и, наконец, на меня. Лицо его осталось непроницаемым, правда задело князя крепко. И дело было не в мелкой досаде, фигуры такого калибра перемалывают и не подобные обиды. Удар пришелся в сам принцип. Перед ним впервые не дрогнула живая робость, дорогу преградил заведенный механизм.

Нужно было ответить так, чтобы и спину не согнуть, и на грубость не сорваться.

— Если ваше сиятельство пожелает, — я слегка наклонил голову, — по моему личному дозволению я проведу вас внутрь. Вы пришли со мной, и для меня этого довольно.

Думаю, что предложенное мной — достойный выход из ситуации. При этом, тут был самый тонкий момент. Я не ломал систему — право допуска оставалось за теми, кто этот порядок завел, — но и не выставлял князя за порог ради дешевого торжества.

Багратион считал подтекст. Считал — и, как мне показалось, именно оттого стал недовольным еще сильнее. Вместо хамства или нелепой дерзости уездных мастеров он встретил порядок, который признавал его заслуги, уважал чин, но не расступался сам собой. Шагнуть внутрь теперь можно было только через чужую волю. Через мое личное разрешение.

Пауза затянулась, каждый из присутствующих запомнил этот миг надолго.

— Нет, — наконец выговорил он. — Раз уж порядок заведен, не стоит ломать его ради моей поблажки.

В этот момент я зауважал его совершенно по-новому. Обиду он спрятал, осознал её и не позволил ей встать выше дела. Для человека его склада такая дисциплина духа стоит дорогого.

— В таком случае, позвольте на словах объяснить, что именно происходит за этими дверями, — предложил я.

Он кивнул, и мы отошли в сторону, позволяя караульным наконец выдохнуть и перестать гадать, в какой последовательности их будут вешать.