Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

Коротко и по существу я разложил перед ним всю схему: от места хранения обломков и текущего разбора узлов до причин, по которым центральное здание оказалось под замком. Объяснил, зачем понадобились списки и почему допуск теперь зависит не от звания, а от функции. И как быстро всё это превратится обратно в барский балаган, стоит лишь раз дрогнуть перед громким именем.

Слушал он внимательно, почти не перебивая. И чем дольше я говорил, тем яснее на месте раздражения проступало понимание.

— Стало быть, вы решили завести здесь службу, а не мастерскую для прихотей? — спросил он в конце.

— Решили завести дело, которое не угробит следующего седока, — ответил я. — А без жесткой службы тут никак.

На это он только качнул головой. Уже перед самым уходом Багратион бросил через плечо:

— Передайте вашему «порядку», что я принял его к сведению.

Фраза вышла отменная: гордая, колючая, с привкусом горечи, но — с признанием. На этой ноте он и удалился.

А дальше началось самое лучшее. И самое русское. К вечеру по заводу уже вовсю гуляла присказка: «Раз уж самого Багратиона дальше проходной не пустили, значит, дело у нас теперь и вправду серьезное».

Эта полушутка сработала даже лучше строгих циркуляров. Караульные вдруг расправили плечи, приказчики перестали юлить, а мастера начали коситься на списки не как на прихоть Саламандры и Кулибина, а как на высший закон. Родилась заводская легенда и тут же принялась пахать на наше благо.

Так оно всегда и бывает. Пока правило пылится на бумаге, оно лишь обуза. Но стоит под него попасть кому-то великому, как оно обретает плоть и кровь.

Я шел через двор, размышляя о том, что любые разговоры о прогрессе и новом времени гроша ломаного не стоят до первой закрытой двери. Весь вопрос всегда сводится к одному: распахнут ли её по старой привычке перед важным гостем или оставят запертой согласно новому смыслу. Вчера в Твери эту дверь не открыли.

Время в Твери катилось плавно, меня немного раздражало то, что я занимаюсь нелюбимой частью своей нынешней работы. Строить заводы и копаться в операционных задачах — это то еще занятие. Видимо, на моей физиономии это проявлялось, да и раздражительнее я стал. Благо, окружающие старались меньше спорить. Даже Кулибин, который уже лучше себя начал чувствовать, меньше старался вставлять свои пять копеек.

К исходу месяца после аварии лицо Екатерины вступило в ту фазу, которую врач и мастер ненавидят по-разному. Эскулап уже не опасается дурного жара или расхождения краев. Мастер же пока не вправе торжествовать, ведь подлинное уродство часто заявляет о себе позже. Оно прорастает в тот миг, когда ткани принимаются жить собственной жизнью. Именно сейчас решалось, застынет ли рубец ровной нитью, пригодной для дальнейшей огранки, или же пойдет бугром, стягивая щеку к глазу и превращая любую попытку вернуть красоту в жалкую маскировку.

В покои к Екатерине я явился после полудня, выбрав час с наиболее мягким светом. Опираясь на трость, я придирчиво разглядывал комнату. У столика, заставленного банками и лентами, уже дежурил Беверлей. С некоторых пор он напоминал мне честного картежника: оставаясь скептиком в вопросах моей удачи, он, тем не менее, всё внимательнее вслушивался в технические выкладки.

Екатерина сидела в тени у окна, откинув вуаль на лоб. За этот месяц она преодолела путь от слепой ярости до той тяжелой дисциплины духа, которой я поначалу в ней не предполагал. Гнев и гордыня подпитывали наше дело, вместо того чтобы ему препятствовать.

Тщательно, как я приучил здешних, вымыв руки, я склонился к её лицу.

Открытая рана исчезла, края сошлись надежно. Самые мрачные прогнозы о том, что щеку перекосит жестким натяжением, к счастью, не оправдывались. Впрочем, праздновать успех было преждевременно. Молодой рубец выглядел именно так, как и положено свежему шраму: плотный, розово-красный, местами пугающе лоснящийся. Окружающая кожа сохраняла болезненную чувствительность. Малейшая ошибка — избыточное давление, прямой солнечный луч или трение грубой ткани — и все труды рассыплются в прах. Наши старания, в том числе и идея «давления на рану», чтобы не дать рубцу «вылезти», сработала как надо.

Изучив линию через перстень-линзу, я отстранился.

— Ну? — подала голос Екатерина. — Снова намерены аттестовать меня как треснувший сапфир?

— Сегодня, ваше высочество, я отмечу, что мы пока движемся успешнее самых осторожных ожиданий. И это уже немало.

— Слово «пока» мне решительно не нравится.

— Мне тоже, зато в нем больше правды, чем в лести.

Беверлей, размешивавший в чашечке мазь, одобрительно хмыкнул.

— Ткань еще слишком молода, — подал голос он. — Краснота и чувствительность никуда не денутся. И если ваше высочество продолжит так активно играть лицом при каждом слове, наши общие усилия пропадут.

Я откупорил принесенную с собой баночку. Внутри покоилась моя последняя выдумка — простая и, на мой вкус, более дельная вещь, чем снадобья, которыми принято морочить голову знатным дамам. Основу составлял очищенный животный жир с добавлением воска, капли розового масла и лавандовой эссенции. Никакого волшебства, просто средство, не дающее коже сохнуть и бунтовать под воздействием воздуха.

— Опять ваша алхимия? — Екатерина окинула баночку таким взглядом, словно я предлагал ей сапожный деготь.

— Настоящая алхимия требует обещаний вернуть прежний облик к воскресенью. Мое же средство — обыкновенный умный жир. Рубцу нельзя давать пересыхать. Пусть врач занимается лечением, мы же постараемся ему не мешать.

Беверлей бросил на меня косой взгляд:

— Мастер, меня неизменно поражает то почтение, с которым вы рассуждаете о собственной дерзости.

— Я рассуждаю как ювелир. Если металл принял нужную форму, его незачем лишний раз терзать напильником.

Наши дружеские пикировки стали традицией, мы безмолвно приняли решение именно так отвлекать нашего пациента от дурных мыслей. Пока это работало.

Екатерина слушала молча. За время нашего знакомства она научилась безошибочно определять, когда я упражняюсь в остроумии, а когда говорю по существу. Осторожно, не втирая, а лишь укладывая мазь тончайшим слоем, я прошелся по краю шрама. Затем, изучив висок и линию брови, решился выложить главный козырь, к которому готовился весь день. Появившаяся недавно идея все не покидала воображение. Надеюсь ее не запорет наша венценосная особа.

— Нам потребуется дополнительная точка опоры.

— Для чего именно? — тут же насторожилась она.

— Для всей будущей конструкции. Попытка удержать её на волосах и ухе приведет к провисанию. Вещь станет тяжелой, неповоротливой. Я же хочу, чтобы она ощущалась легко, повторяя ваши собственные черты.

Не знаю о чем подумал Беверлей, но он помрачнел.

— Это варварство…

— Это точность, доктор. Прошу не путать.

Я указал на участок у края брови — в стороне от поврежденных тканей, на здоровом месте. Маленькая опора здесь позволила бы снять критическое напряжение со всего каркаса.

Екатерина поняла всё без лишних слов:

— Прокол?

— Тончайший. И исключительно при вашем согласии.

Она замолчала. В её сознании сейчас схлестнулись естественное женское отвращение к новой отметине и ясное понимание того, что эта точка станет залогом власти над будущей формой.

— Будет некрасиво? — коротко спросила она.

— При использовании грубой проволоки — безобразно. При должном же исполнении это станет первой живой деталью всей композиции.

Екатерина прищурилась. Согласие было почти получено — такие женщины принимают решение в тот миг, когда осознают: вещь не унизит их, а подчинится, превратившись в инструмент не менее надежный, чем шпага или титул.

Мне же предстояло доказать, что этот прокол не станет ремесленной заплатой. Сама мысль и вправду отдавала дикостью: дырявить лицо великой княгини ради металлической снасти — за такое в иные времена могли и удавить. В неумелых руках это превратилось бы в клеймо или намордник. Но если соблюсти меру, точка крепления станет первой осмысленной чертой нового образа — знаком, который не маскирует беду, а берет её в работу.