Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Глава 26  

Мга

Семён Тихонович Крылов начинал кочегаром в двадцать девятом, на узкоколейке под Тихвином, таскал торф с болот. Потом помощником на магистрали, потом машинистом. Водил товарняки, пассажирские, почтовые, санитарные, воинские. Один раз, в тридцать седьмом, вёл литерный с наркомом, и на перегоне у Бологого лопнула трубка инжектора, и он починил её на ходу, голыми руками, обварив ладони до волдырей, но не остановил поезд. Нарком не узнал, а Семён Тихонович и не искал благодарности. Поезд дошёл. Остальное неважно.

Сейчас он вёл эшелон номер четыреста двенадцать, Ленинград — Волхов, через Мгу.

Ночь. Паровоз шёл без огней, только топка светилась красным сквозь щели, и это красное пятно было единственным, что видел Семён Тихонович в кромешной темноте, если не считать звёзд. Звёзды августовские, крупные, равнодушные. Им не было дела до войны.

За паровозом сорок два вагона. Женщины, дети, старики. Последние, кто успел попасть в списки, кого домоуправления собрали за вчерашний день по квартирам, по подвалам, по заводским общежитиям. Некоторые не хотели ехать, но поехали, потому что соседка сказала, потому что участковый зашёл, потому что по радио объявили: плановое перемещение.

Помощник, Костя Фролов, двадцатидвухлетний парень из Малой Вишеры, стоял у котла и подбрасывал уголь. Лицо чёрное, только зубы белели, когда он оборачивался. Костя пришёл на дорогу за месяц до войны и успел сделать восемь рейсов. Первые три в мирное время, остальные пять в военное. Разницу он понял на четвёртом, когда снаряд лёг в двадцати метрах от полотна и осколок пробил тендер. Вода хлынула, давление упало, и Семён Тихонович затыкал пробоину деревянной чуркой, а Костя кричал что-то, чего Семён Тихонович не расслышал за грохотом.

С тех пор Костя не кричал. Молчал и работал.

— Тосно через двенадцать минут, — сказал Семён Тихонович.

Костя кивнул. Тосно. Семьдесят секунд опасной зоны. Все машинисты знали это число. Семьдесят секунд, за которые состав проходил участок, простреливаемый немецкой артиллерией. Батарея стояла где-то юго-западнее, за лесом, и била по путям каждые пятнадцать-двадцать минут, по графику, как метроном. Угадать паузу между залпами было невозможно. Оставалось давать полный ход и надеяться.

Семён Тихонович положил руку на регулятор и дал пар. Паровоз ответил утробным рыком, колёса набрали ход, вагоны лязгнули сцепками, и состав пошёл быстрее, семьдесят, восемьдесят километров в час, для товарного это предел, рессоры стонали, рельсы пели.

Тосно. Станция мелькнула в темноте, здание вокзала без стёкол, платформа пустая, фонари разбиты. Семён Тихонович считал. Десять. Двадцать. Тридцать.

На сорок второй секунде ударило.

Не рядом. Далеко, метров двести правее, вспышка, грохот, и ударная волна качнула вагоны, как ветер качает сухую ветку. Второй разрыв, ближе, сто метров, земля взлетела фонтаном, и что-то мелкое застучало по крыше тендера. Осколки или комья земли, Семён Тихонович не разбирал.

Костя присел за котлом, инстинктивно, как приседают под дождём. Семён Тихонович не присел. Руки лежали на регуляторе, а регулятор нельзя отпускать, если хочешь, чтобы тысяча двести шестьдесят человек за твоей спиной проехали эти семьдесят секунд живыми.

Шестьдесят. Шестьдесят пять. Семьдесят.

Прошли.

Третий разрыв лёг позади, уже за хвостовым вагоном, и Семён Тихонович выдохнул, и руки на регуляторе разжались, и он понял, что сжимал его так, что пальцы свело.

— Прошли, — сказал он.

Костя поднялся, вытер лоб рукавом. Ничего не ответил. Открыл топку, подбросил угля. Красный свет лизнул его лицо, и Семён Тихонович увидел, что парень улыбается. Не радостно, а так, как улыбаются люди, которые только что поняли, что живы, и не нашли для этого другого выражения.

До Мги оставалось сорок минут.

На станцию Мга он пришёл в два тридцать ночи.

Станция работала. Это было первое, что он увидел: работала. Огней не было, но фигуры двигались по перронам, фонарики мелькали, слышались голоса, стук молотков, лязг буферов. Диспетчер, женщина, чей голос Семён Тихонович узнавал по телефону, но лица никогда не видел, передала по рации: «Четыреста двенадцатый, путь второй, стоянка десять минут, пропускаем встречный порожняк.»

Десять минут. Семён Тихонович вышел на подножку. Воздух был другим, чем в Ленинграде. Здесь пахло лесом, землёй, чем-то грибным. И ещё чем-то, чего не должно быть в лесу: горелым. Не близко, но ощутимо. С юга.

По соседнему пути прошёл порожняк, пустые вагоны, возвращавшиеся в Ленинград за следующей тысячей. Машинист, невидимый в темноте, коротко свистнул. Семён Тихонович свистнул в ответ. Язык машинистов, которому не учат и которому не нужно учить.

На перроне стояла группа военных. Офицер с картой, двое связистов с катушкой, солдаты с винтовками. Офицер говорил в телефонную трубку, и слова долетали обрывками:

«…южнее шести километров… бронетранспортёры… к утру будут здесь…»

К утру. Семён Тихонович посмотрел на часы. Два тридцать. До утра четыре часа. Если немцы в шести километрах южнее и идут сюда, через четыре часа они будут на этой станции. На этих путях. На этих рельсах, по которым он только что привёз тысячу двести шестьдесят человек.

Диспетчер передала: «Четыреста двенадцатый, выход на перегон через четыре минуты. Следуйте до Волхова без остановок.»

— Костя. Пар.

Помощник уже работал, лопата мелькала, уголь летел в топку. Паровоз загудел, давление поползло вверх. Четыре минуты. Через четыре минуты они уйдут на восток, в безопасность, и тысяча двести шестьдесят человек будут жить.

Но за ними, на этой станции, останутся люди. Диспетчер с рацией. Офицер с картой. Связисты. Солдаты. И рельсы, которые через несколько часов, может быть, перестанут быть рельсами и станут металлоломом, потому что снаряд или танковая гусеница сделают с ними то, что делают с любой дорогой, по которой прошла война.

Семафор мигнул зелёным. Семён Тихонович дал гудок, короткий, хриплый, и паровоз тронулся. Вагоны лязгнули, потянулись за ним, один за другим, сорок два вагона, тысяча двести шестьдесят жизней. Станция Мга поплыла назад, растворяясь в темноте, и последнее, что он увидел, был фонарик диспетчера, качнувшийся в окне будки, маленькая жёлтая точка, которая мигнула и погасла.

Четыреста двенадцатый стал предпоследним. За ним, в три часа ночи, вышел четыреста тринадцатый, последний эшелон, который прошёл через Мгу. Его вёл Григорий Петрович Савельев, машинист первого класса, который работал на этом участке с двадцать шестого года и знал каждую шпалу по имени. Савельев провёл состав через участок обстрела на предельной скорости и потом рассказывал, что снаряд лёг прямо на рельсы в тридцати метрах за хвостовым вагоном. Тридцать метров. Две секунды хода.

Четыреста четырнадцатый не вышел. Он стоял на первом пути, под парами, загруженный, готовый к отправке. Тысяча сто человек, по списку. Но сцепки перебило осколком случайного снаряда, который прилетел с юга в три пятнадцать и лёг между паровозом и первым вагоном. Паровоз дёрнулся вперёд, вагоны остались. Машинист, фамилию которого Семён Тихонович потом не мог вспомнить, выскочил из кабины и побежал назад, к сцепке, чинить. Не успел. В три двадцать на южной окраине станции появились бронетранспортёры.

Людей из четыреста четырнадцатого высадили и повели пешком, на север, к Шлиссельбургу. Двенадцать километров по ночной дороге, с детьми на руках, с узлами, с тем ужасом в глазах, который появляется, когда ты понимаешь, что машина, которая должна была тебя спасти, стоит за спиной, мёртвая, а впереди только ноги и темнота. Но они дошли. Все тысяча сто. К утру вышли к позициям вологодской дивизии, которая стояла на коридоре, и солдаты, только что закончившие рыть траншеи, поили их водой из фляг и показывали дорогу к Ладоге.

Мга пала четвёртого сентября в шесть утра. Немецкие танки вышли на станцию с юга, по той самой дороге, по которой ещё три часа назад ехали грузовики с хлебом для Ленинграда. На путях стоял пустой четыреста четырнадцатый, вагоны с распахнутыми дверями, и немецкий лейтенант, заглянувший внутрь, нашёл детскую варежку, забытую на полке. Красную, вязаную, на левую руку. Он поднял её, покрутил в пальцах и бросил. Варежка упала на шпалу и осталась лежать.