Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Но остальные прошли. Прошли через позицию первой роты, раздавили два пулемётных гнезда, и пехота за ними хлынула в траншею. Рукопашная, ножи, сапёрные лопатки, приклады. Первая рота, в которой оставалось сорок три человека из ста восьмидесяти, дралась десять минут и отошла, забрав раненых.

Прорыв. Два километра вглубь. За прорывом, в четырёх километрах, дорога, по которой шли грузовики к Ладоге. Если немцы выйдут на эту дорогу, коридор закроется.

Позвонил в штаб дивизии.

— Прорыв на участке первого батальона. Глубина два километра. Резервов нет.

Голос комдива, полковника, которого Лебедев знал третью неделю и которому верил, потому что полковник не врал и не обещал того, чего не мог дать:

— Лебедев. Держи фланги. Не давай расширить. К тебе идёт учебный батальон.

— Учебный?

— Курсанты. Триста человек. Ленинградское пехотное. И два Т-26 из городского гарнизона.

Курсанты. Мальчишки, которым по восемнадцать-девятнадцать, которые учились воевать в классах и на полигонах, а сейчас пойдут в контратаку против немецкой пехоты, закрепившейся в только что захваченных траншеях. Два Т-26, лёгкие, с бронёй, которую пробивает противотанковое ружьё. Не танки, а мишени с мотором.

Но других не было.

— Когда?

— Через час. Атака в четырнадцать ноль-ноль.

Посмотрел на часы. Двенадцать пятьдесят. Час и десять минут. За это время нужно удержать фланги прорыва, не дать немцам расползтись вправо и влево, и подготовить коридор для контратаки. Он повернулся к командиру второй роты, старшему лейтенанту, у которого левая рука была перевязана от кисти до локтя и который держал автомат правой.

— Вторая рота. Огонь по флангам прорыва. Не давай им расширяться. Миномёты, всё что есть, по центру, по траншее. Не дай закрепиться.

— Есть.

Курсанты пришли в тринадцать сорок. Триста человек, в новеньком обмундировании, с лицами, на которых ещё не было той землистой серости, которая появляется после третьего дня без сна. Командир, капитан, молодой, лет двадцати семи, доложился коротко, по уставу, и Лебедев увидел в его глазах то, что видел у всех, кто шёл в первый бой: не страх, а предчувствие страха, что хуже.

— Капитан. Прорыв впереди, два километра. Немцы в наших траншеях, закрепляются. Ваша задача: контратака, выбить, восстановить позицию. Два Т-26 впереди, ваши люди за ними. Не отставать от танков. Когда танки встанут, а они встанут, продолжать пешком. Ясно?

— Ясно, товарищ майор.

— И ещё. Когда начнётся, не думайте. Думать будете потом. Сейчас бежать и стрелять. Кто остановится, тот мёртв. Кто бежит, тот жив. Вперёд и только вперёд.

Капитан кивнул. Развернулся к своим. Триста человек, выстроенных в две шеренги, на опушке, за перелеском. Два Т-26, маленькие, нелепые рядом с КВ или Т-34, с тонкой бронёй и 45-миллиметровой пушкой, которая была хороша против бронетранспортёра, но не против танка.

В четырнадцать ноль-ноль канонерки дали залп. Три корабля, двенадцать стволов, по траншеям, занятым немцами. Снаряды ложились точно, связист-корректировщик с рации работал с крыши полуразрушенного дома на окраине Шлиссельбурга, и оттуда видел каждый окоп.

Т-26 пошли вперёд. За ними курсанты, бегом, в полный рост, с криком, от которого у Лебедева, стоявшего на КП с биноклем, перехватило горло. Триста глоток, триста мальчишек, и крик этот был не боевым кличем, а чем-то другим, более древним и более страшным: криком людей, которые бегут навстречу смерти и кричат, потому что молча бежать невозможно.

Немцы открыли огонь. Пулемёты из траншеи, автоматы, миномёты. Первый Т-26 получил снаряд в лоб и встал, башня заклинила, но механик развернул машину бортом и прикрыл бегущих за ним курсантов. Второй Т-26 дошёл до траншеи, перевалил через бруствер и рухнул в окоп, давя пулемётный расчёт.

Курсанты добежали. Спрыгнули в траншею. И дальше была рукопашная, та самая, которой боятся все и о которой не рассказывают потом, потому что рассказать невозможно. Лопатки, штыки, приклады, зубы. Десять минут, которые длились вечность. Потом немцы побежали. Не отошли организованно, а побежали, через поле, назад, к лесу, и курсанты стреляли им вслед, и канонерки добавляли с озера, и поле между траншеей и лесом стало непроходимым.

К пятнадцати часам позиция была восстановлена.

Лебедев считал. Он всегда считал после боя, потому что цифры были единственным, что не врало.

Курсанты потеряли семьдесят восемь человек убитыми и ранеными из трёхсот. Двадцать шесть процентов за один час. Капитан жив, ранен в плечо, остался в строю. Оба Т-26 потеряны: один сгорел, второй провалился в траншею и не мог выбраться, экипаж вылез и дрался пешком.

Батальон Лебедева за пять дней потерял двести девяносто человек из семисот. Сорок один процент. Первая рота существовала только на бумаге, в ней осталось тридцать семь человек. Вторая держалась, но командир ранен вторично, в ногу, эвакуирован. Третья, введённая на стыке, потеряла треть и отошла на запасные позиции.

Дивизия за пять дней потеряла больше половины состава. Из двенадцати тысяч, прибывших первого сентября, боеспособных оставалось пять с небольшим. Коридор, который начинался двенадцатью километрами, сузился до четырёх.

Четыре километра. Полоска земли между озером и немцами, по которой ночами шли грузовики с мукой в одну сторону и с ранеными в другую. Простреливаемая насквозь, перепаханная снарядами, с воронками на каждом шагу. Но открытая.

Вечером Лебедев поднял трубку.

— Штаб фронта? Соедините с генералом армии Жуковым.

Ждал две минуты. Щелчки, треск. Потом голос, который он слышал один раз в жизни, на совещании перед переброской, и который невозможно было забыть: жёсткий, короткий, без лишних слогов.

— Жуков.

— Товарищ генерал армии, майор Лебедев, первый батальон 198-й дивизии. Шлиссельбург. Докладываю обстановку. Коридор четыре километра. Противник атаковал пятью штурмами за пять дней. Все отбиты. Позиция восстановлена контратакой учебного батальона. Потери дивизии пятьдесят процентов. Простреливается насквозь. Но держим.

Пауза. Три секунды, в которые Лебедев слышал тишину московской или ленинградской ночи, а может быть, только гудение провода.

— Держите, — сказал Жуков. — Днём и ночью. Пока я не скажу иначе.

— Есть.

Отбой. Лебедев положил трубку. Вышел из блиндажа. Ночь стояла тёмная, безлунная, и Ладога за спиной чернела, как пролитые чернила. Где-то на воде мерцали огоньки канонерок. Впереди, на юге, за полем, за минами, за противотанковым рвом, горели немецкие костры. Близко. Четыре километра.

Грузовик прошёл по дороге за его спиной. Без фар, на малом ходу, покачиваясь на воронках. В кузове мешки. Мука. Ехала в Ленинград, по этим четырём километрам, по этой земле, за которую его батальон заплатил двести девяносто человек.

Лебедев закурил. Папироса была последней в пачке. Он затянулся, и огонёк высветил его лицо на секунду: запавшие щёки, пятидневная щетина, глаза, в которых горел не огонь, а что-то более тихое и более упрямое. Выдохнул дым в темноту.

Четыре километра. Четыре тысячи метров. На каждом метре кто-то лежал или стоял, или полз, или стрелял, или умирал, или жил. Его люди. Вологодские, те, кто копал землю с детства и теперь лёг в неё по самые глаза, потому что человек в Москве решил, что эти двенадцать километров важнее, чем Красногвардейский рубеж, важнее, чем Гатчина, важнее, чем всё, кроме самого города.

Кто это решил и почему, он не знал. Знал одно: приказ. Держать. Днём и ночью. Пока не скажут иначе.

Грузовик с мукой скрылся в темноте, и Лебедев подумал: если завтра по этой дороге пройдёт ещё один грузовик, значит, они держат. А если послезавтра ещё один, значит, всё не зря. А если через неделю, через месяц, через зиму, мука будет идти по этим четырём километрам, значит, город будет жить.

Он бросил окурок, растёр сапогом и пошёл в блиндаж. Нужно было проверить минные поля. Сапёры обещали поставить новый ряд до рассвета.