Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Рельсы на восток были перерезаны. Последняя железная нитка, связывавшая Ленинград с остальной страной, оборвалась. Семён Тихонович узнал о падении Мги утром, на станции Волхов, куда привёл свой состав. Тысячу двести шестьдесят человек выгрузили на перрон, и они стояли, щурясь на утреннее солнце, растерянные, сонные, живые. Женщина с грудным ребёнком спросила у него, будет ли поезд дальше, на Вологду, и он сказал: будет, вон тот, через три часа. Она кивнула и пошла к зданию вокзала, и ребёнок на её руках спал, закутанный в серое одеяло, и не знал ничего о войне, о рельсах, о семидесяти секундах под Тосно, о снаряде, который лёг в двухстах метрах правее.

Потом подошёл диспетчер станции, пожилой, с усами, в железнодорожной фуражке, которая была ему велика и сидела на ушах.

— Семён Тихонович. Мга взята. Путь закрыт. Обратного рейса не будет.

Крылов стоял у паровоза, и рука его лежала на поручне, привычно, как лежит на руле у шофёра, который доехал до конца маршрута и понял, что дороги дальше нет.

— Совсем?

— Совсем.

Глава 27  

Шлиссельбург

198-я дивизия прибыла к Шлиссельбургу первого сентября, по железной дороге, последними эшелонами, которые ещё проходили через Мгу. Выгрузились на разъезде Липки, в пяти километрах от города, и сразу в землю. Без отдыха, без горячего, без часа на обустройство. Приказ был простой: занять рубеж от Мги до Шлиссельбурга, двенадцать километров, окопаться и держать. Больше в приказе ничего не было, и Лебедев подумал тогда, что краткость приказа означает одно из двух: либо наверху знают что-то, чего не говорят, либо не знают ничего и надеются, что разберутся на месте.

Он разбирался на месте. Его батальон получил участок в три километра, на самом правом фланге, у Шлиссельбурга. Справа Ладога, серая, холодная, с белыми барашками на волнах. Слева, через поле и перелесок, позиции второго батальона. Впереди, на юге, открытое пространство: поле, просёлок, кусты, за кустами лес. Из этого леса через несколько дней выйдут немцы.

Лебедев знал ландшафт, как хирург знает тело: по слоям. Верхний слой, торф и дёрн, мягкий, легко поддаётся лопате. Под ним глина, тяжёлая, вязкая, ломает черенки, но держит форму. Глина была союзником: траншея в глине не осыпается, бруствер из глины останавливает осколки. Доты бетонные строить не из чего и некогда, но дерево-земляные встали за трое суток: брёвна, которые пилили в ближнем леске, земля, которую копали до кровавых мозолей. Три наката. Противотанковый ров, в четыре метра глубиной, в шесть шириной, тянулся по всему фронту, от Ладоги до стыка с соседями. Минные поля в три ряда. Колючая проволока в шесть кольев.

За четверо суток его батальон, семьсот человек, перелопатил столько земли, что Лебедев прикинул: если ссыпать в одну кучу, получился бы холм высотой с трёхэтажный дом. Люди не жаловались. Они были из Вологды, из тех мест, где копают землю с детства: огороды, погреба, колодцы. Для них лопата была привычнее винтовки. И это, как ни странно, было преимуществом: немецкие сапёры учились копать в учебных лагерях, а вологодские мужики копали всю жизнь.

Танков у Лебедева не было. Ни одного. Танковая группа Жукова стояла на Красногвардейском рубеже, и Жуков, по слухам, скрипел зубами от того, что с рубежа сняли целую дивизию. Лебедев Жукова понимал. Но Лебедев стоял здесь, а Жуков там, и у каждого была своя земля, которую нужно было удержать.

Вместо танков были мины. Противотанковые, ТМ-35, по двести граммов тола в каждой. Сапёры ставили их ночами, ползком, по схеме, которую Лебедев вычерчивал на карте и заставлял командиров рот заучивать наизусть. Свои должны знать, где пройти. Чужие не должны пройти нигде.

Ещё были канонерские лодки. Ладожская флотилия, мелкие корабли, вооружённые 76-миллиметровыми и 100-миллиметровыми пушками. Три канонерки стояли на рейде у Шлиссельбурга, и их стволы смотрели на юг, на то поле, через которое пойдут немцы. Калибр невелик, но для пехоты хватит. Командир флотилии, капитан второго ранга, прислал связиста с рацией, и Лебедев поставил его на КП, рядом с телефоном.

Пятого сентября немцы подошли к позициям.

Первый штурм был разведкой боем. Рота пехоты при поддержке двух бронетранспортёров, утром, по просёлку, через поле. Минное поле остановило бронетранспортёры, оба подорвались, пехота залегла и попала под фланговый огонь из дерево-земляного дота на правом фланге. Откатились, оставив на поле двадцать человек. Лебедев потерял четверых ранеными.

Второй штурм, вечером того же дня. Серьёзнее: батальон пехоты, шесть бронетранспортёров, артподготовка двадцать минут. Артиллерия била по траншеям, 105-миллиметровые, и доты тряслись, но держали. Пехота пошла тремя цепями. Канонерки открыли огонь с озера, снаряды ложились перед наступающими, и в этот раз немцы поняли, что бьют не с берега, а с воды, и ничего не могли с этим сделать, потому что их артиллерия не доставала до кораблей.

Отбили. Потери: двенадцать убитых, тридцать один раненый. Немцы оставили на поле до ста человек.

Шестого сентября пришли танки.

Двенадцать машин, «тройки» и «четвёрки», выползли из леса на рассвете и пошли через поле, медленно, ощупью, зная о минах. Сапёры шли впереди, с миноискателями. Лебедев подпустил на пятьсот метров и открыл огонь из всего, что имел: три 76-миллиметровых ЗиС-3, четыре противотанковых ружья, связки гранат. ЗиС-3 подбила два танка с первых выстрелов, но остальные ответили, и одно орудие замолчало, расчёт убит прямым попаданием.

Танки прошли через минное поле, потеряв ещё один на мине, и упёрлись в ров. Четыре метра. Ров, который батальон копал двое суток, мозолями и матом. Танки встали на краю и стреляли по траншеям, а пехота за ними пыталась спуститься в ров и подняться на другую сторону, и Лебедев положил в ров два миномётных залпа, и пехота перестала пытаться.

К вечеру шестого коридор сузился. Второй батальон, левее, отошёл на полтора километра. Стык между Лебедевым и соседями открылся, и немцы просочились в эту щель, заняли деревню Марьино, и теперь фланг Лебедева висел в воздухе. Двенадцать километров стали десятью. Потом восемью.

Седьмого сентября, после суточной паузы (немцы подтягивали артиллерию), удар пришёл по всему фронту дивизии одновременно. Три батальона пехоты, до двадцати танков, авиация, «Юнкерсы» тройками, заход за заходом. Дивизия потеряла за день шестьсот человек. Один дот был разрушен прямым попаданием 150-миллиметрового снаряда. Коридор сузился до шести километров.

Лебедев стоял на КП, в блиндаже, который трясся от разрывов, и слушал доклады. Первая рота: сорок процентов потерь, командир ранен, командует старшина. Вторая рота: держит, но минные поля израсходованы, перед траншеей голое поле. Третья рота, резервная, введена в бой на стыке, закрыла щель.

Резерва больше не было.

Восьмое сентября.

Лебедев запомнил эту дату не потому, что знал о ней что-то особенное. Для него это был пятый день боя, и он давно перестал считать даты, считал только патроны, снаряды, людей.

Утро началось с артподготовки, самой мощной за все дни. Сорок минут, 150-миллиметровые, тяжёлые, от которых блиндаж ходил ходуном и с потолка сыпалась земля толстыми пластами. Потом танки. Пятнадцать машин, на участке в два километра, прямо на позиции батальона Лебедева. За танками густые цепи пехоты.

ЗиС-3 осталось два. Одно подбило «тройку» и замолчало, расчёт засыпало землёй от близкого разрыва, откопали, но ствол погнут. Второе стреляло, пока не кончились снаряды. Двенадцать выстрелов. Четыре попадания. Две «четвёрки» горели на поле, третья стояла с перебитой гусеницей, экипаж бил из пулемёта.

Танки перешли через ров. Лебедев не понял как, потом узнал: немецкие сапёры ночью подтащили два фашинных мостка и уложили их в самом узком месте. Танки прошли по мосткам и оказались на этой стороне рва, в тридцати метрах от траншеи.

Связки гранат. Бутылки с зажигательной смесью. Два противотанковых ружья, которые били в борт с пятнадцати метров, и бронебойная пуля калибра 14,5 на пятнадцати метрах пробивала бортовую броню «тройки». Один танк загорелся. Другой встал, из люка полез экипаж, и автоматчик из второй роты срезал их очередью.