Фойе в стиле советского модернизма не поражало роскошью, скорее выглядело, как какой-то провинциальный дом культуры. Стены отделаны панелями из светлого дерева с портретами известных кинодеятелей — Александрова, Пырьева, красавицы Любови Орловой, чёрно-белые в простых металлических рамках, а не из позолоченного резного дерева. Вместо хрустальных люстр — круглые светильники, встроенные в потолок. Украшением служила чеканка и огромный витраж из цветного стекла в стиле Марка Шагала, смахивающий на детские рисунки. От него расходились две лестницы, и Саша уверенно начал подниматься по левой. Там оказался гардероб, завешанный пальто, дублёнками и куртками.
— Слушай, Саша, а меня ведь не пустят в ваш ресторан в таком виде.
— В каком виде? Ты что в пижаме? — он смерил меня взглядом, остановившись на джинсах. — Это у тебя фирма́? Ливайс?
— Нет, Вранглер.
Я снял полушубок, и когда Александр увидел куртку, у него глаза расширились, и он проронил:
— Ты где такой клёвый прикид оторвал? В «Берёзке»?
— Нет. Не в «Берёзке». Не знаю, где. Жена достала. Она у меня завсекцией в универмаге «Ленинград» работает.
— Ни хрена себе. Да в таком костюме тебя точно примут за иностранца. Ни у кого такого нет. Ты посмотри, какая строчка, заклёпки, лейбак.
От гардероба мы поднялись по лестнице из десятка ступеней, которые скрывала бордовая ковровая дорожка, украшенная зелёной каймой, прижатая к ступенями блестящими латунными рейками. Оказались перед лифтом, узкие створки разошлись почти бесшумно. Внутри оказалось совсем тесно, зато на стене висело зеркало, и я ещё раз увидел свою расцарапанную физиономию и подумал, почему вахтерше не пришло в голову поинтересоваться, где меня так разукрасили. Саша уверенно вдавил кнопку четвёртого этажа, судя по сильной потёртости, именно туда всегда и ездили.
Мы вышли из лифта, свернули направо, поднялись по двум ступенькам и, наконец, я увидел вход в ресторан. Тут же справа находился другой гардероб, и стоял стол с полированной столешнице, с изящным бежевым телефоном и лампой под зелёным абажуром.
Что меня напрягало, так тот факт, что за столом восседал ещё один «цербер» — плотный мужчина в форме швейцара, с мрачным выражением квадратного лица.
— Саша? — спросил он и задал тот же вопрос, что и вахтерша на входе: — А это кто с тобой?
— My name is Alec Baldwin, I’m from Los Angeles, I came to negotiate a shoot in Moscow [6].
Швейцар поднял на меня глаза, в которых бился такой страх, что я пожалел, что влез со своим английским. Явно, он не понял ни слова из того, что я сказал. А если понял, то очень мало. Вскочив из-за стола, он распахнул дверь и пробормотал на ломанном английском:
— Велкам, мистер!
И мы, наконец, прошли в зал, где из-за висящего синеватого табачного дыма, который начал есть глаза, я мало, что смог поначалу увидеть. Длинное помещение, у панорамных окон — квадратные столики, застеленные белыми скатертями, за которыми сидела публика, разодетая так, будто мы припёрлись на показ мод. Женщины в стильных вечерних платьях, с открытой спиной, или с декольте, увешанные золотом, с длинными сверкающими бриллиантами серьгами, с пальцами, унизанными перстнями. Мужчины в отлично сшитых костюмах, с галстуками. Кто-то, сняв пиджаки, щеголял в белых рубашках с золотыми или платиновыми запонками. Хотя несколько парней были в, похожих на мой, джинсовых костюмах. Один мужик выделялся из всех — свитером крупной вязки и густой рыжей бородой. Во втором ряду я увидел, что столики сдвинули вместе, и там во главе я увидел знакомую усатую физиономию. Но Саша не стал подходить сразу к этой самой большой компании, а направился к пустому столику за их спинами. Когда мы присели, перед нами возникла стройная девушка в форменном синем платье, с белым ажурным передником и треугольной косынкой.
— Что будете заказывать? — поинтересовалась она, выложив перед нами меню.
Александр, не раскрывая его, спросил:
— Шашлык остался? Копчённая рыба? Тарталетки?
Когда официантка кивнула три раза, он бросил на меня взгляд и отчеканил:
— Вот это всё и графинчик с коньячком.
— Я не буду пить алкоголь, — быстро предупредил я. — Я на мотоцикле, ты же знаешь.
— Да, ё-моё, что твой мотоцикл. Вызовем тебе такси и уедешь домой. Ну ладно, Танюша, принеси нам сока и кофе. Тут знаешь, какой здесь кофе? Закачаешься. Турецкий, чёрный, на песке готовят.
Когда девушка чуть поклонилась и ушла, Александр посмотрел на меня и спросил, глядя в упор:
— Ну, чего хочешь за моё спасение?
— Ничего не хочу, — ответил я, разглядывая публику, часть из присутствующих я смог узнать: актёры, режиссёры, певцы. Тут же заметил художника Илью Глазунова, и совсем юного Леонида Ярмольника, сидевших в компании с Никитой Михалёвым.
— Давай-давай. От контрамарки в Ленком не откажешься?
— Знаешь, Саня, мне контрамарки не нужны. Мне их жена достаёт. Мне билетов двадцать надо на какой-нибудь спектакль в ваш театр.
— А чо так много? Фарцевать будешь? — он хитро улыбнулся, но не разозлился.
— Не фарцевать. Хочу своих ребят на хороший спектакль сводить.
— А ты чего, многодетный отец? — он коротко хохотнул.
— Я — классный руководитель девятого класса. Хотел бы устроить культпоход в хороший театр.
— Классный руководитель? Ты что учитель что ли? А я думал, ты — мотогонщик, гоняешь по городу по ночам, азарта ищешь.
— Я — мотогонщик в свободное время. А так, учитель физики и астрономии, и классный руководитель.
— Ну, — протянул он уже, став серьёзным. — Постараюсь. Но не обещаю. На какой спектакль хочешь?
— В Ленком на любой. И на твой — «В списках не значился». И на «Тиля», и на «Хоакина». Любой.
— Ладно, я подумаю. Партер не обещаю.
— Да хоть галёрка.
— Нет у нас галёрки.
Он деловито вытащил из кармана пиджака толстую записную книжку в обложке из хорошей кожи, раскрыл книжку на букве «Т», и я краем глаза увидел, что вся страница исписана именами: Туманова Света, Туманян Мариам и ещё десяток в том же духе. Надеяться на то, что актёр вспомнит обо мне через день, было бы глупо. Но я продиктовал ему свои телефоны.
Официантка принесла целый поднос, выставив на стол шашлык на маленьком мангале с углями, изящные фарфоровые чашечки, кофейник, два хрустальных графина: с коньяком и соком, на блюде — порезанный кусочками копчённый лосось и тарталетки с красной икрой. И когда я попробовал огромные сочные, невероятно вкусные кусочки баранины, замаринованные в коньяке, сделал несколько глотков кофе, который оказался ароматным, крепким и бодрящим, не выдержал и спросил:
— Саша, а на фига ты поехал в ту занюханную забегаловку, где я тебя нашёл, а не сразу сюда?
Александр вытащил красно-белую пачку «Мальборо», которую небрежно бросил на стол, достал сигарету, прикурил. Выпустив вверх струйку дыма, посмотрел на меня, как на кретина:
— Олег, ты вроде бы на дурака не похож, а спрашиваешь глупые вещи.
— Там катран?
— Катран? Это что?
— Подпольное казино, — пояснил я, мучительно пытаясь вспомните, назывались ли в Союзе так казино или нет.
— Ну да. И я там продулся вчистую. А играть-то хочется, понимаешь? Ну вот и начал шельмовать.
— За что и получил, — добавил я. — Бросай ты это дело, как и курево. Погибнешь во цвете лет.
— Олег, ну ты прям как моя Ира, — он усмехнулся. — Погибнешь. Ты вон на мотоцикле гоняешь, скорее башку себе свернёшь. Жена тебе тоже плешь проедает. А? Ну то-то и оно. Мы с тобой оба люди азартные. Ты в одном, я — в другом.
Хотел сказать, что я — простой учитель, а он — будущая звезда экрана и театра, от рака лёгких умрёт в 54 года. И оставит семью без гроша. Все свои огромные деньжищи спустит в казино. Но как он в это поверит в свои двадцать пять лет? «Если бы молодость знала, если бы старость могла», а я-то как раз, пережив старость и вернувшись в молодость, как никто другой дорожил здоровьем.
