— Это точно, поддерживаю, — вставил Горчаков. — Я видел, как овчарка в тот раз на минном поле путь прокладывала… Она же вела нас, а мы, саперы, за ней шли. Ни одна собака так не умеет. Во всяком случае, ни одна из тех, которых я до этого видел. Сапером пса назвать в самый раз.
Яковлев, капитан милиции, который еще до войны служил в Знаменке, потер небритый подбородок. Он смотрел на пса долго, внимательно, как смотрят на подозреваемого на допросе.
— Афганец, значит, — Яковлев помолчал, словно бы что-то обдумывая. — Я вот что скажу, мужики. Всякая кличка — она не с потолка берется. Значит, есть что-то в этой собаке такое, что нас всех заставляет задавать вопросы. Ты посмотри, как эта овчарка воюет. Как ведет себя под огнем. Словно бы и не боится совсем войны. Прямо не пес, а человек, настолько все понимает. Как старослужащий бывалый боец. Соображает очень быстро. Я бы так и назвал его — Бывалым. Или просто Сержантом. Но раз майор Епифанов решил, что Рекс теперь Афганец, то, значит, пусть так и будет. А мы привыкнем.
— А по мне главное, чтобы сам пес отзывался на новую кличку, — заметил особист Смирнов.
— Отзывается, — сказал Ловец и повернулся к собаке. — Афганец, голос!
Пес перестал грызть кость и звонко гавкнул. Потом оглядел всех присутствующих внимательным собачьим взглядом, словно оценивая эффект, и вернулся к своему занятию.
Чодо сидел чуть в стороне, поглаживая туго перевязанную ключицу, левая рука висела на перевязи. Он не участвовал в разговоре командиров. Он смотрел на огонь и как будто видел что-то, чего другие не замечали. Пламя для него было живым — оно шептало, шевелило языками, складывалось в фигуры шаманов, оленей, летящих птиц. Его дед, старый эвенк из шаманского рода, учил его читать в огне судьбу. И сейчас огонь словно шептал его голосом: «Осторожно. Дальше будет хуже. Но Ловец пройдет».
— Чодо, ты чего молчишь? — окликнул его Панасюк. — Ты таежный человек, ты понимаешь в животных. Что скажешь про пса этого, про Афганца?
Эвенк поднял глаза. Темные, глубокие, как зимние полыньи. Он посмотрел на пса, который грыз кость, но уши его ловили каждое слово, каждый звук.
— Собака не простая, — сказал Чодо тихо, с акцентом, который не исчезал даже спустя годы жизни среди русских. — Не немецкая. И не русская. Она — шаманская. Мой дед говорил: когда человек достойно умирает, Великий Дух дает ему новое тело. Иногда — волка. Иногда — медведя. Иногда — орла. А иногда — собаки. Чтобы он продолжал защищать людей своего клана, но уже не как человек. А как зверь. Более быстрый. Более чуткий.
Командиры замолчали. Даже костер, казалось, притих, и языки пламени замерли, словно вслушиваясь.
— Ты хочешь сказать, боец, что в этой собаке — душа человека? — усмехнулся капитан Кравченко, — Но мы же материалисты, а потому не верим в такие бредни.
— А у нас в тайге в такое старики верят, — сообщил Чодо. — Старики говорят, что животное способно понимать человека, потому что было раньше человеком. Вот и эта собака знает, что такое война, потому что ее душа воевала. Не как пес — как воин.
— Чодо Баягиров у нас таежный охотник, — объяснил Смирнов капитану десантников. — Потому и рассказывает всякие таежные сказки. Темный человек, что с него взять. Но стреляет отлично. Это у него не отнять. Он атаку финских лыжников на наш отрядный обоз отбил. Вместе с комиссаром Липшицем.
— Нечистое это дело, — сказал Панасюк. — Все это шаманство и перерождения. В православной вере такое не приветствуется.
— Вот еще один верующий нашелся, а я и не знал, что ты у нас знаток православия, думал, что примерный комсомолец и атеист, — подначил старшину радист Ветров, который тоже сидел у костра.
А Чодо словно не замечал ехидного тона остальных, продолжая гнуть свое.
— В православной вере такого нет, — согласился он. — А у нас в тайге — есть. У нас и камень, и дерево может быть с духом предка или места. И потому зверь с душой воина — для нас так же обычен, как для православных ангел-хранитель. Может, даже от зверя пользы больше. Особенно от умной собаки. Ваш православный ангел не пойдет по следу, не кинется на врага и не принесет подстреленную утку из камышей. Да и на минном поле он путь не проложит.
Ловец решил положить конец дискуссии, которая явно зашла в какие-то теософские дебри.
— Наш десантный пес теперь зовется Афганец, — повторил он громко. — Я так решил. И точка. Привыкайте.
* * *
Хоронили Машу на закате. Рядом с братской могилой, но отдельно. Солнце прорвало облака, окрасив снег в розовато-алые тона — как будто сама земля налилась кровью. Народу собралось много. Десантники, партизаны, ополченцы, санинструкторы. Стояли молча, сняв шапки. Ветер трепал волосы, гнал поземку по мерзлой земле.
Клавдия держала в руках пилотку Маши с красной звездой, которую зачем-то принесла из ее вещей.
— Товарищи, — сказал пожилой военврач, стоя у края могилы. — Погибла наша боевая подруга, санинструктор Мария Федоровна Третьякова. Ей было девятнадцать лет. Она спасла два десятка раненых. А сегодня ее убили. Это война, товарищи. Страшная война…
Он осекся и замолчал, не найдя больше слов. Полина шагнула вперед, опустилась на колени, кинула в могилу горсть земли. Потом встала, повернулась к собравшимся.
— Она нас любила, — сказала Полина. — И мы ее любили. Но не успели сказать. Война не дает времени на нежности. Она дает только бесконечные похороны.
Клавдия подошла к могиле, бросила пилотку. Та упала на наскоро сколоченный гроб из необструганных досок.
— Прощай, Маша, — сказала Клавдия. — Ты хотела жить. Но теперь тебя запомнят навсегда молодой те, кому ты помогла, кого вынесла с поля боя. Вечная память. Вечная слава. И мы тебя помним. И будем помнить. Пока мы живы.
Она отвернулась, промокнула слезы рукавом, пошла прочь, не оглядываясь. Полина догнала ее, пошла рядом. Молча. Потому что слова кончились. И осталась только тишина — та самая, которая бывает после похорон. Звенящая, пустая, холодная.
* * *
Подкрепившись у костерка трофейной едой, они вновь засобирались в разведку. Путь лежал на юго-запад к истоку речки Баскаковки, а потом дальше к Калугинскому через торфяные болота. И уже оттуда предстояло попытаться подойти к Варшавскому шоссе возле деревни Калугово.
Вышли в сумерках. Ловец рвал жилы. Болото оказалось хуже, чем он предполагал. Наст трещал под лыжами, вода выступала из-под снега, заливая ноги. Некоторые проваливались по пояс, их вытаскивали, но все теряли силы. Только пес бежал впереди, как ни в чем не бывало. Словно и не было у него никакой контузии.
— Как на собаке все на нашем Афганце заживает, — посмеивался Панасюк. — Впрочем, на то он и собака.
— Еще километр, — хрипел Ветров, тащивший на спине рацию. — Еще километр, и мы выйдем с этого проклятого болота к твердой земле.
— Немцы в Калугинском, — сказал Ковалев, который вернулся с двумя другими разведчиками, посланными вперед. — Ждут нас, но еще не совсем подготовились. Работают тыловики-строители. Прямо сейчас копают окопы и ставят пулеметы. Мы обнаружили два «МГ-34». Они врыты в землю, но открыты сверху. Не дзоты. Пока просто огневые точки.
Ловец остановился. Ноги гудели, спина ныла, в висках стучало. Он почему-то опять вспомнил Лену. Ее предательство. И строки из последнего письма: «Ты изменился, стал другим. Жестоким». Да, он изменился. Он научился убивать.
— Идем туда, — сказал он. — Другого пути нет.
— В лоб? — переспросил Смирнов. — Там же пулеметы! Нас скосят, как колосья!
Ловец уточнил:
— Я сказал туда идем, но не в лоб, а с фланга. Зайдешь со своими автоматчиками сбоку и всех перестреляете быстро и через глушители. А я и мои снайперы постараемся, чтобы никого из вас немцы не скосили.
Ловец повернулся к овчарке. Афганец смотрел на него внимательно, с человеческой тоской.
«Что, боишься попасть под пулеметную очередь?» — спросил мысленно Ловец.
