Пес показал клыки, словно усмехнулся.
«Я уже умирал, командир. Еще один раз — не страшно. Но я хочу умереть так, чтобы не зря».
* * *
Переправившись через болото, они залегли в осиннике. Наблюдение показало, что немцев в Калугинском пока мало. Ловец лежал в снегу, вжавшись в замшелую кочку, и смотрел на деревню через оптический прицел. Ночь уже накрыла болото, но в Калугинском горели редкие огни — немецкие тыловики не соблюдали светомаскировку. Они жгли костры, чувствуя себя хозяевами. А у Ловца было чувство, что не все там разведал Ковалев. Не все немецкие сюрпризы заметили разведчики. Они не могли подобраться слишком близко без риска быть обнаруженными. И потому он медлил.
— Надо дополнительно все разведать, — сказал Ловец Ковалеву и повернул голову, посмотрев на овчарку.
Пес, затаившийся рядом, поднялся. В темноте его силуэт сливался с пейзажем — серая тень среди серых осин. Ловец заглянул ему в глаза.
«Тебе, лейтенант, боевой приказ. Посмотри, что там у немцев. Сколько их? Где пулеметы? Где мины? Вернешься — доложишь. А мы пока тут подождем».
Пес моргнул — один раз, медленно, по-человечески. И исчез в темноте.
* * *
Афганец двигался бесшумно, как призрак. Лапы ступали мягко, не проваливаясь в рыхлый снег — он выбирал прочный наст и замерзшие кочки. Низко пригнувшись, перебегая от куста к кусту, от дерева к дереву, от сугроба к сугробу, он быстро приближался к деревне. Его беспокоило только одно: нет ли там других собак, которые могли бы учуять его самого. Но их не оказалось. Крестьянских собак на оккупированных землях немцы не любили и пристреливали, чтобы не лаяли. А своих служебных на все посты не хватало.
Первый часовой дежурил на дозорной вышке, поставленной на краю болота. Он курил, прислонившись к доске, заменяющей перила, но автомат висел на ремне под биноклем, готовый к стрельбе. Пес замер за штабелем дров в каких-то десяти метрах. Принюхался. Табак. Кофе. Пот. Страх. Немец боялся русского леса и темноты над болотом.
Дождавшись, когда часовой отвернулся в другую сторону, пес обогнул вышку, проскользнул под брюхом грузовика. Он остановился у крайнего дома, прижался к бревенчатой стене. Внутри храпели солдаты, целое отделение. В соседнюю избу входили другие. Еще четверо, только что вернувшиеся из патруля.
Овчарка скользнула дальше. Мимо колодца. Мимо сарая, где стояла полевая кухня. Запах тушенки ударил в нос, но Афганец не отвлекся. Он сосредоточился на разведке.
В центре деревни у большой избы, превращенной в штаб, стоял легковой автомобиль с работающим мотором. Внутри сидел шофер, готовился к отъезду. Обер-лейтенант курил на крыльце, нервно поглядывая на часы. Рядом с ним — двое. Молодой лейтенант и радист с рацией.
Афганец залег за поленницей в двадцати метрах. Прислушался. Немцы говорили негромко, но уши собаки ловили каждое слово. А пес-попаданец хорошо знал немецкий язык. Он изучал этот язык в школе, когда еще был человеком. А потом практиковался в запоминании слов и выражений, будучи уже в теле собаки. И он внимательно слушал, четко улавливая слова на приличном расстоянии своими чувствительными ушами.
— Вам приказано удерживать Калугинское. Есть вероятность, что русские попробуют пройти через болото. Другого пути к шоссе у них с этой стороны нет, — говорил старший офицер.
— А если русские не пойдут здесь, то куда прикажете выдвигаться? — спросил лейтенант.
— Тогда все равно оставайтесь на этом направлении. Не прозевайте их. Они пойдут не сегодня, так завтра. Не теряйте времени, Альберт. Оборудуйте завтра же дополнительные пулеметные гнезда. И проследите, чтобы снайперы дежурили круглосуточно. Я оставляю с вами моего радиста Ганса. Он всегда будет на связи.
Пес запомнил. Когда автомобиль уехал, он обернулся, посмотрел в сторону леса. Там, за болотом, затаился отряд своих. Его возвращения ждали. В него верили. И Афганец двинулся дальше — к пулеметным гнездам.
Первое — на въезде, в полуразрушенном амбаре с дырявой стеной. Двое солдат у пулемета играют в карты при свете лучины, третий спит на сене. Патронные ленты разложены веером, запасной ствол прислонен к стене. Второе — за штабелем бревен в окопчике справа. Там еще двое сидят на ящиках возле «МГ-34», греясь от самодельной окопной печурки.
Но это не все. Пес чуял: есть третье пулеметное гнездо — на пригорке, замаскированное под сеткой в неглубокой траншее. Самое опасное. Оттуда простреливалось все болото. И там же рядом под елкой дежурил снайпер в маскхалате с оптическим прицелом на карабине.
Афганец обошел траншею по дуге, принюхался. Мины. Два ряда — перед пригорком, вдоль болота и вдоль дороги. Проходы между ними помечены колышками — немцы, видимо, сами боялись подорваться. Пес запоминал эту безопасную тропу. Каждый шаг. Каждый поворот.
Глава 23
Афганец затаился за поленницей и слушал. Немцы в штабной избе обсуждали свои дела, не подозревая, что каждое их слово ловят чуткие уши овчарки-разведчика. Необычный пес давно научился разделять важное и неважное, отсеивать бытовую болтовню, выхватывать приказы, цифры, координаты. В прошлой жизни, когда он был лейтенантом Кондрашовым, его учили работать с разведданными. В этой — он превратился в идеального разведчика. Того, кого не замечают, кого не ждут враги, кому не нужна маскировка и бинокль, потому что есть звериный облик, нюх, слух и возможность подкрасться незаметно вплотную к вражескому логову.
Он аккуратно развернулся, бесшумно перебежал в темноте к следующему дому. Внутри храпели солдаты — человек двенадцать, сбившихся вплотную на нарах чтобы греться. Карабины в пирамиде у двери. Пес запомнил расположение. Потом — следующий дом.
«Похоже, неполная рота, — подсчитывал он мысленно. — Пятьдесят-шестьдесят человек. Пулеметов — три. Один на въезде, один за штабелем, один на пригорке. Снайпер под елью. Мины двумя рядами вдоль дороги. Проходы помечены колышками. Местных жителей не видно. Их немцы могли поубивать».
Афганец затаился у третьего дома и снова прислушался. Внутри ужинали четверо немцев. Они вели себя громко, развязно, по-хозяйски. Стучали ложками о жестяные миски, звенели кружками, смеялись над чем-то своим. Собачий нюх улавливал запахи тушенки, хлеба, лука, дешевого табака и дешевого же одеколона, которым кто-то из них щедро полился перед ужином.
Пес-попаданец, бывший советский лейтенант Кондрашов, знавший немецкий язык со школы и отточивший его в собачьей шкуре за годы службы у вермахта, вслушивался внимательно. Не потому, что ждал раскрытия какой-то важной военной тайны от этих солдат. Просто он умел, как настоящий разведчик, кем он и был до перерождения в собаку, собирать информацию по крупицам, даже когда казалось, что ничего важного в стане врагов не происходит.
Говорили солдаты о ерунде, обсуждая какую-то Гретхен, невесту одного из солдат, оставшуюся в Германии. Ее жених демонстрировал другим солдатам фотографию, взахлеб расхваливая девичьи прелести. А остальные подначивали его, выпив шнапса. Но сейчас важнее было не содержание глупых разговоров, а количество и расположение немцев. Тем не менее, пес-разведчик все слышал.
— Карл, ты только посмотри на нее! — голос молодой, с баварским произношением, звенел от восторга. — Настоящая красавица! Золотистые волосы до плеч, глаза — как васильки, фигура — закачаешься! Я каждый день молюсь, чтобы мы скорее раздавили этих проклятых русских, и я вернулся бы к ней.
Кто-то присвистнул. Кто-то одобрительно хмыкнул.
— Гретхен, говоришь? — спросил другой голос, постарше, с хрипотцой. — А что, Гретхен на фото хороша. Только ты, Лео, смотри, она тебя дождется или нет? Говорят, в Бремене сейчас английские летчики каждую ночь бомбят. Да и красивые бабы — они такие, им подавай героев. А ты пока здесь в грязи, во вшах и с отмороженными ушами…
— Заткнись, Карл! — обиделся Лео. — Гретхен меня любит! Она мне письма пишет! Она ждет!
