Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ) - Ангелов Августин

Афганец таился за углом дома, прижавшись к промерзшей земле, и в его собачьей памяти откладывалось каждое слово. Плотина заминирована. Резервы подтягиваются. Собак скоро привезут. Крестьян убьют. Старики, дети — для немецких солдат не важно в кого стрелять. Им важен приказ.

«Сволочи, — подумал он с тоской и злобой. — Сволочи, каких свет не видывал! Для немцев русский человек — пустое место, унтерменш, грязь под сапогами. Но мы отомстим. За каждого старика. За каждого ребенка. За каждую сожженную избу».

Пес отполз от стены, скользнул в сторону окраины к другому дому. Но не к тому, где спали солдаты. К маленькому и неказистому, покосившемуся от времени, прилепившемуся на краю деревни. Внутри не пахло немцами. Внутри пахло страхом и стариками. Застарелой затхлостью, въевшейся в бревна, в половицы, в тряпье, которым были завешены окна.

Афганец принюхался. За дверью — тишина. Не та мертвая, которая бывает в пустом доме. А та напряженная, когда люди затаились и боятся дышать. Он толкнул дверь носом — она подалась. Не заперта. Добрые русские люди не запирали двери в деревнях. Даже от немцев. От них запирать тем более бесполезно: сразу дверь вышибут.

Пес скользнул внутрь. В темноте угадывались фигуры — скорченные, сбившиеся в кучу у печи, на лавках, в углах. Дети, женщины, старики. Большая семья. Они не видели пса во тьме, но что-то услышали те, кто не спал. Афганец сразу уловил нервное прерывистое дыхание, шепот молитвы, всхлипы.

— Тш-ш-ш, — прошептал кто-то старческим голосом. — Тише, дети. Это не немец. Какое-то животное. Может, это собака. Сейчас зажгу лучину.

Когда лучина зажглась, пес подошел ближе к людям. Он остановился у печи и столкнулся нос к носу с маленькой девочкой. Лет семи, с огромными испуганными глазами, расширившимися от страха.

— Мама, — прошептала она. — Это большая собака. Она смотрит прямо на меня.

— Не бойся, дочка, — ответила женщина, прижимая к груди еще одного ребенка, младшего мальчика, еще грудного. — Собаки не трогают детей. Они чуют добро.

Афганец лизнул девочку в щеку. Шершаво, тепло, очень по-собачьи. Она замерла, потом медленно подняла руку, погладила пса по голове.

— Хороший песик, — прошептала она. — Ты пришел нас спасти?

Пес не мог ответить по-человечески. Он мог посылать мысли только Ловцу, такому же попаданцу, как он. А эти люди его не понимали. Но Афганец посмотрел на них, кивнул, повернулся к двери, сделал несколько шагов, оглянулся. И повторил — шаг, оглядка, шаг, оглядка. Приглашая. Зовя их за собой.

— Пес хочет, чтобы мы пошли за ним, — сказал косматый старик с длинной седой бородой, тот самый, что шептал молитву. — Я много повидал на своем веку. Звери чувствуют беду. Они загодя уходят из горящего леса. Они прячутся, если что-то плохое назревает. А эта собака… Она, может быть, не простая. Я молился. И вот она появилась. Значит — от Бога прислана, чтобы спасти нас.

— А если это ловушка, Митрофан? — спросил еще какой-то старик из темноты. — Если немецкая собака? Если она приведет нас к ним?

— Немецкие собаки не лижут русских детей, — ответил старик. — Немецкие собаки рвут их на куски. Я видел. В соседней деревне. Пойдем, Никифор. Другого шанса у нас нет. Утром немцы обещали нас расстрелять. Я воевал в Империалистическую. Немного знаю немецкий, слышал, как один их офицер говорил другому: «Надо зачистить деревню от враждебных элементов». Наших сыновей они уже расстреляли. А теперь это о нас. О стариках, о бабах, о детях, кто тут остался. Пойдем, говорю. Уходить надо, пока не поздно. Собака — это знак.

Люди зашевелились. Женщины подхватили детей, старики натянули рваные полушубки. Вышли на крыльцо — все девять человек. Афганец повел их — не к лесу напрямик, через открытое место, а в обход, задами, по огороду за сараями, через пролом в заборе, где не было мин и не ходили патрули.

— Тихо, — шипел старик Митрофан на остальных. — Тихо, ради Бога! Ни звука!

Шли долго. Маленькие дети мерзли, плакали, но матери затыкали им рты ладонями. Пес бежал впереди, останавливался, прислушивался, нюхал воздух. Обошел минное поле, припорошенное снегом, — показал путь в обход. Обогнул по дуге через лес немецкий патруль, ходивший в дозоре у дороги. Потом наконец-то свернул к краю болота, где в осиннике ждали свои.

Глава 24

Ловец начинал нервничать. Афганец отсутствовал уже больше часа. Ковалев шептал:

— Товарищ майор, может, собаку немцы засекли? Может, пристрелили?

— Нет. Громких звуков оттуда не было слышно. Подождем еще, — ответил Ловец, вглядываясь в темноту.

И тут из снежной мглы вынырнул пес. А за ним — люди. Женщины, старики, дети. Девочка с косичками, которую он лизнул, шла первой, держась за его хвост.

— Это кто? — спросил Смирнов, хватаясь за автомат.

— Мирные, — ответил Ловец, вглядываясь в ночь при свете луны. — Похоже, крестьяне из Калугинского.

Косматый старик подошел, упал на колени в снег.

— Спасите, товарищ командир, — прошептал он. — Ради Христа, спасите! Нас утром немцы хотели расстрелять. Всех. Стариков, баб, детей. Собака ваша пришла. Вывела. Спасибо ей. И вам спасибо, что таких умных собак обучили.

Ловец поднял старика, заглянул ему в глаза.

— Сколько вас?

Тот ответил:

— Девять. Пятеро детей, две бабы, да я старый с братом своим младшим Никифором.

— Вам здесь оставаться нельзя. Скоро будет бой, — Ловец повернулся к Ковалеву. — Отправь их в тыл с проводником за болото в партизанский лагерь. Пусть накормят и обогреют.

Ковалев кивнул.

— Сделаем, товарищ майор.

Женщины заплакали — от облегчения, от неверия, что они спаслись. Девочка с косичками подошла к Афганцу, обняла его за шею.

— Спасибо, добрый песик, — прошептала она ему в ухо. — Ты наш ангел. Пушистый и теплый.

Пес лизнул девочку в щеку, потом повернулся к Ловцу. Глаза пса излучали поток мыслей.

«Докладываю. Плотина в Милятино заминирована. Немцы знают о нашем выдвижении в сторону Варшавского шоссе. У них есть предатель из партизан. Они готовятся, ждут нас. Но пока не доделали систему обороны. Я все разнюхал и знаю, где кто находится. Въезд с юга патрулируется. Вдоль болота стоят две дозорные вышки и тоже ходит патруль. Часовые на вышках меняются каждые два часа. По периметру деревни — три пулеметных гнезда. Первое — в амбаре у въезда на левом фланге. Там полный расчет, три пулеметчика. Второе — у штабеля бревен справа. Там сидят двое, есть окопная печурка. Третье гнездо — по центру на пригорке за деревней ближе к болоту. Там пулемет с тремя пулеметчиками и дежурный снайпер под елью. Это главная опасность. Снайпер в маскхалате и с оптикой. Его сменяют каждые два часа. Его надо снимать первым. Мины расставлены в два ряда — вдоль дороги на въезде и вдоль болота. Проходы помечены колышками. Но можно обойти кругом. Я нашел безопасную тропу. Личный состав — половина роты. Спят в пяти избах. В штабной — лейтенант и двое взводных унтеров. Радист дежурит постоянно. Я вывел мирных, которых должны были расстрелять на рассвете. Но не всех. Там остались еще мирные в трех домах на восточной окраине».

Ловец погладил пса по голове, почесал пальцами жесткую шерсть на загривке.

— Ты молодец, Афганец, — сказал он тихо, глядя в глаза овчарке. — Настоящий разведчик. Все видел и все запомнил. Никто из нас бы туда не пробрался. А ты — смог. Теперь дело за нами. Наш человек, хоть и пес.

«Пойдем, командир, — пришла мысль. — В деревне шестьдесят три немца. Еще пятеро в патруле. Ходят вокруг деревни. Лейтенант приказал расстрелять оставшихся мирных жителей на рассвете. Нельзя медлить. Я проведу тихо. Зайдем с тыла по тропе мимо минного поля».

Как только гражданские в сопровождении проводника скрылись в лесу, Ловец поднял руку, сжатую в кулак. И бойцы отряда замерли, ожидая указаний.

— Внимание, — сказал он. — Афганец разведал деревню. Шестьдесят три немца внутри периметра и пятеро в ночном патруле. Три пулемета. Дежурный снайпер. Мины вокруг. Но пес проведет нас. Пойдем за ним шаг в шаг. Накопимся на восточной окраине в домах мирных жителей. Ударим с тыла. Смирнов, Ковалев — прикрутить глушители к оружию. Автоматчики пойдут за моей группой. Сзади прикрывают пулеметчики Панасюка. Впереди — пес. За ним я, Ковалев и разведчики. Наши снайперы прикроют нас с флангов. Ветров, держись за группой Смирнова. Действовать без шума. Не стрелять без глушителей до того, как немцы откроют огонь. Через час к рассвету Калугинское должно быть нашим. Вопросы?