— Письма пишет? — третий голос, молодой, с гамбургским выговором, хохотнул. — А ты уверен, что она их сама пишет? Может, ее новый друг диктует? Может, она сейчас в обнимку с каким-нибудь летчиком или моряком сидит и над тобой смеется?
Лео взвизгнул от злости, табурет отодвинулся, солдат вскочил, топнул ногой в сапоге.
— Я тебе сейчас морду набью, Хельмут! За Гретхен морду набью, понял?
— Тише, тише, парни, — примирительно сказал четвертый, по имени Вильгельм, старший по званию, — унтер-офицер, судя по уважительным интонациям остальных. — Не ссорьтесь. Бабы — это бабы. А война — это война. Лучше давайте выпьем за то, чтобы все мы остались живы. И тогда ты, Лео, вернешься к своей Гретхен. И ты, Карл, — к своей фрау Шмидт. И ты, Хельмут, — к своей толстухе Марте. Англичане — они далеко. Они только и могут, что бомбить, да на море сражаться. Больше ни на что не способны. Лицом к лицу слабые вояки. А у нас здесь — наоборот. Русские плохо бомбят, и на море у них дела обстоят неважно, но они хорошо пробираются сквозь все эти замерзшие леса, чтобы резать глотки по ночам. И они умеют воевать храбро. Так что не орите так громко. Поменьше болтайте, побольше слушайте.
Немцы притихли. Слышно было только, как хлебают суп, как звякают кружки, как кто-то тихонько играет на губной гармошке, а кто-то негромко напевает:
— Auf Wiedersehen, mein Schatz, ich muss jetzt kämpfen, für dich, für uns, für Deutschland. Прощай, моя дорогая, я должен сражаться сейчас, за тебя, за нас, за Германию.
Афганец скользнул дальше, к следующему дому. В его собачьей голове крутилось то, что он услышал. Лео, Карл, Хельмут, Вильгельм. Гретхен, фрау Шмидт, толстуха Марта. Имена, судьбы — такие же, как у всех. «Тоже люди, — подумал он с тоской. — Тоже хотят жить. Тоже кого-то любят и ждут. Но пришли, гады, на нашу землю. И потому — смерть вам! Всем до одного! Не из злобы. Из необходимости. Вы с нами не церемонитесь, так и мы не станем».
* * *
Умный пес остановился у колодца, принюхался, прислушался к ветру. В четвертом доме — еще двое, играют в карты при свечах. В пятом — четверо, уже спят, громко храпят у печки. В штабной избе — лейтенант и два фельдфебеля о чем-то совещались. Пес подкрался поближе и прислушался.
Афганец замер у колодца, принюхиваясь к ветру. Ночь пахла снегом, дымом, хвоей, едой и потом десятков человеческих тел. Из штабного здания бывшей торфозаготовительной конторы, самого большого в Калугинском, пахло другим — бумагой, чернилами, кофе, сигаретами и тревогой.
Пес подкрался ближе, прижимаясь к бревенчатой стене. Собачьи уши, чувствительные к любому шороху, ловили каждое слово. Внутри возле печки совещались трое немецких командиров, рассевшись возле стола с картой.
— Унтер-офицер Шульц, вы уверены в этом источнике? — голос звонкий, молодой, с легкой хрипотцой, тот самый лейтенант, который недавно выслушивал указания своего непосредственного начальника, уехавшего в ночь на «Опеле». — Информация должна быть стопроцентной.
— Герр лейтенант Пфальц, источник проверен, — ответил хриплый голос, как у курильщика со стажем. — Наш агент из местных жителей. Сутки назад он вышел на связь. Передал, что в лесах под Вертерхово собираются крупные силы русских десантников. Их командир — диверсант Ловец, которого приказано уничтожить любой ценой.
— Тот самый неуловимый русский? Я много слышал о нем, — вставил второй фельдфебель, голос тихий, вкрадчивый, с саркастическими нотками. — Солдаты шепчутся о нем по ночам. Пугают друг друга его именем. Говорят, он появляется из ниоткуда и исчезает в никуда. Говорят, у него есть огромная демоническая собака, которая чует мины за километр и рвет глотки часовым. Говорят, он сам — призрак, посланный русскими богами, чтобы наказать нас за нашу гордыню.
— Чушь, Гофман, — отрезал лейтенант. — Никаких призраков не существует. Просто у русских есть хорошо подготовленные диверсанты, использующие наше незнание местности. Но теперь мы знаем их план. Агент сообщил, что Ловец намерен прорваться к Варшавскому шоссе. Через болота он собирается выйти к Милятинскому водохранилищу. Цель его отряда — соединиться с наступающими от фронта частями и перерезать трассу.
— И когда они начнут? — спросил Шульц.
Лейтенант ответил:
— В ближайшие дни, Герхард. Как только позволит погода. Их войска уже получили директиву начинать наступление. Нам же приказано укрепить Калугинское. Перебросить сюда еще резервы, усилить минные поля, подготовить позиции для дополнительных пулеметов. Если русские десантники и партизаны сунутся со стороны болот — мы их встретим достойно.
— А что с плотиной? — вкрадчиво спросил Гофман. — Если они прорвутся к водохранилищу, то смогут обойти нас с левого фланга.
Лейтенант объяснил:
— Плотина заминирована. Инженеры уже заложили взрывчатку. Ее подорвут в тот момент, когда русские пойдут в атаку на высоты Зайцевой горы. Вода сметет их на подходах. Там большое болото. Его уровень резко поднимется. Утонут тысячи русских. Легкая победа там обеспечена, Роберт. На тех высотах у нас устроен укрепрайон. Потерь с нашей стороны должно быть мало.
— Мало? — переспросил Шульц с сомнением. — Я слышал, что под Ржевом уже пробовали топить русских. Они все равно перешли. По грудь в ледяной воде. Под пулеметным огнем. Они не боятся смерти, герр лейтенант. Они — фанатики.
— Фанатиков лечат пулеметами и танками. У нас есть все, чтобы выиграть это сражение. Главное — не упустить момент, не дать отряду Ловца и русским десантникам соединиться со своими войсками.
Лейтенант помолчал. Потом заговорил тише, доверительнее:
— Нам приказано также усилить охрану дежурными снайперами. Русские любят нападать по ночам. Поэтому с сегодняшнего дня вводится круглосуточное дежурство снайперов. И патрули в половину отделения теперь будут ходить всю ночь. Мы не можем допустить, чтобы диверсанты просочились со стороны болота.
— А как же местные? — спросил Гофман. — Крестьяне из Калугинского? Мы расстреляли восемь мужчин. Но их же еще человек тридцать осталось: старики, женщины, дети. Они могут помогать партизанам. Их нужно куда-то вывезти…
Командир перебил его.
— Нет времени на транспортировку, Роберт. Завтра же на рассвете отловить всех оставшихся и расстрелять. А пустующие дома сжечь, чтобы русским диверсантам негде было укрыться. Таков приказ, — отрезал лейтенант. — Мы здесь для того, чтобы выиграть войну. А не для того, чтобы нянчиться с враждебным населением. Есть вопросы?
Гофман ответил:
— Нет, герр лейтенант.
А Шульц все-таки спросил:
— А где же служебные собаки, которых нам обещали?
— Привезут в ближайшие дни, — сказал лейтенант. — На все наши опорные пункты дрессированных собак не хватает. Но обер-лейтенант обещал. А пока ваша задача — быть готовыми вовремя почуять врагов самим вместо собак.
Они закончили совещаться, зашаркали сапогами, открыли дверь, вышли на крыльцо. Внутри остался только радист, который дежурил возле рации.
* * *
А в другой избе с занавешенными окнами Лео все еще глядел на фотографию, где смеялась его Гретхен, и не знал, что это — последний вечер, когда он видит ее лицо. Что уже совсем скоро он будет лежать в луже собственной крови, а фотография промокнет и превратится в розовую бесформенную кашицу. И никто никогда не скажет Гретхен, что ее жених умер, думая о ней. Потому что война не записывает предсмертные мысли. Она записывает только цифры: убитые, раненые, пропавшие без вести.
Лео улыбнулся, поцеловал фотографию, спрятал обратно в карман. Лег на нары, привалился спиной к Карлу, натянул шинель вместо одеяла до подбородка. Быстро заснул. Ему снилась Гретхен. Она шла по улице в светлом платье, и ветер развевал ее золотистые волосы. А в это время где-то рядом, в каких-то трех метрах, серая тень скользила вдоль наружной стены избы, и в собачьих глазах горел ледяной огонь осмысленного человеческого взгляда.
