41ый год (СИ) - Егоренков Виталий

— Или все-таки ночью поднять пулеметы на крыши вагонов, — продолжил настаивать я на своей идее. — Сектор обстрела будет гораздо лучше.

— Ночью фрицы наверняка включают вот эти прожекторы, — возразил Грибов, показывая на здоровенные светильники, крепко-накрепко подвешенные на вышках. — Будет большой риск подставиться, товарищ старшина.

— Мы можем снять пулеметчиков и разбить прожектора, — задумчиво сказал Вася Алексеев, наш главный снайпер. — Если будем стрелять быстро и метко, и еще не будет совсем темно. Тогда пулеметчики на вагонах смогут нормально развернуться.

Тем временем наблюдатель на вышке все-таки доложил своему командованию про подозрительных типов, осматривающих проржавевшие вагоны, и начальник охраны депо прислал двух дюжих камрадов в касках с целью проверки. Кто мы и откуда.

Эсэсовцы пришли, скорее недовольные тем что их погнали на проверку, чем всерьез настороженные нашим присутствием.

— Унтершарфюрер Ганс Либкнехт, — сказал я после обмена приветствием. — Мы ищем тут схрон с оружием. Поймали неподалеку пару партизан, и те рассказали что якобы здесь может быть вагон с оружием, которые красные привезли еще до начала войны. Но мы пока ничего не нашли. Может быть вы здесь что-то видели? Или кого-то?

Патрульные переглянулись и сказали, разводя руками:

— Вряд ли здесь среди ржавого металла есть хоть что-то интересное. Мы когда обустраивались посмотрели здесь все, ничего не нашли. Поэтому ищите где-нибудь в другом месте, а то у нас объект режимный, начальство нервничает от того что посторонние вокруг шастают.

— Понятно, камрады, уже уходим. — сказал я. — Поищем партизан в другом месте.

— У тебя какой-то странный акцент, камрад, — сказал вдруг один из патрульных с искренним интересом. — Ты откуда родом?

— Эльзасец, я — ответил я бодро и уверенно, — благодаря гению фюрера мы недавно вернулись домой, на Родину. Раньше как-то больше на французском общаться приходилось. Сами понимаете, лягушатники не жаловали немецкую речь. Смешно сказать родную речь знаю хуже чем лягушачье кваканье. — я развел руками.

Патрульный покивал и успокоился. В немецкой армии и СС людей с хреновым немецким хватало.

— Хайль Гитлер, — мы обменялись нацистскими приветствиями, эсэсовцы с чувством выполненного долга потопали к депо, а мы отправились к основному отряду, готовиться к ночной вылазке.

— Фуххх, едва не попались, — сказал сержант Тороватый, тяжело дыша от волнения, — проскочили по тоненькому.

— Сейчас до вечера нам нужно затихариться, не отсвечивать, — решил я, — давайте к своим, поедим и поспим что ли. Раз уж ночью будем воевать.

Основной отряд мы оставили на поляне в лесочке недалеко от депо.

Там нас ждал горячий ужин с супом из тушенки и сухие галеты из пайков вприкуску.

Едва стемнело, как вокруг депо начали раздаваться выстрелы, крики боли и звон стекла.

— Включить прожектора, — раздалась громкая команда дежурного офицера, — ахтунг.

Один источник ослепительно яркого света включился на долю секунды, освещая окрестности, и… после негромкого выстрела пропал, рассыпавшись в стеклянном звоне.

Другие прожектора так и не заработали, так как кто-то меткий успел их расстрелять.

Охрана с недоумением, но довольно быстро занимала свои места согласно заранее составленного и доведенного до всех солдат плана прикрытия объекта.

А спустя полминуты на территорию депо полились с десяток смертоносных свинцовых ливней, при чем два из них были настолько мощными, что прошивали броневики, кирпичные стены депо, бока и агрегаты паровозов.

Людей эти пули пробивали насквозь, впрочем большинство из тех кто не погиб в первые десять секунд боя,попадали на землю, вжимаясь в нее как в мать родную.

Ответный огонь от немцев был редким и слабым, большинство понимали, что такой мощной пулеметной атаке им нечего было противопоставить, кроме своих пулеметов, но те почему-то молчали. Дергаться в этой ситуации — верный способ сдохнуть глупо и зазря. Поэтому лучше затихнуть и переждать пока у атаковавших их партизан не начнут кончаться патроны, а они сами не подойдут поближе. Тогда можно будет отмереть и отомстить за смерть камрадов.

Однако, партизаны не стали лезть в ближний бой, а старательно достреляли оставшиеся боеприпасы и растворились в ночи. Правда не сразу, сначала прекратили на минуту стрельбу, а потом дали несколько длинных очередей, подлавливая слишком резвых и нетерпеливых.

Разумеется, после подобного сюрприза уцелевшие от обстрела немцы не торопились вставать на ноги. А вдруг это очередная партизанская уловка и снова саданет пулеметная очередь?

Когда послышались команды на немецком и в полумраке показались бодрые солдаты в родной эсэсовской форме, охранники от радости едва не прослезились, надеясь, что избегли неминуемой гибели.

Как же они ошибались.

Вновь прибывшие оказались переодетыми партизанами, которые рассредоточились по территории депо и начали беспощадно в упор расстреливать уцелевших. Только нескольких унтер-офицеров и одного оберштурмфюрера (обер-лейтенанта) взяли в плен для получения информации.

В ночном сражении мы потеряли два десятка бойцов, зато эсэсовцев положили более трех сотен и в качестве трофеев получили 8 пулеметов МГ-34, несколько десятков пистолет-пулеметов, более тысячи гранат, сотни карабинов Маузер, множество боеприпасов к ним. Немецкое командование не скупилось на вооружение солдат СС.

Механизмы паровозов, какие смогли, мы разбили ломами и кувалдами, мелкие детали забрали с собой, чтобы выкинуть по пути.

Рабочих, тех кто выжил после обстрела (работа в депо не прекращалась и ночью), мы ранили в обе руки и перевязали.

Пленных эсэсовцев быстро жестко допросили на предмет поиска новых хороших целей в ближайшем окружении депо.

На допрос офицера СС напросился особист Беляков, до этого момента скромно притворявшийся обычным рядовым и разведывая настроения в отряде.

— Вы вообще когда-нибудь занимались допросом? Знакомы с тактикой добрый следователь — злой следователь? — спросил он деловито.

— Слыхал. — ответил я осторожно. — И допрашивать приходилось. Тем кто упорствует нож к горлу и вопрос: хочешь жить, фашистская гнида? Пока никто не захотел умирать.

— Тогда я поприсутствую на допросе. Если не возражаете, то вы сыграете роль доброго следователя, а я побуду злым. Нас этому специально учили. — предложил особист.

Я не возражал.

Для допроса мы нашли кабинет начальника депо, включили свет, нашли яркую лампу чтобы светила в глаза.

Оберштурмфюрер, белокурая сероглазая арийская сволочь, вызванный на душевный разговор, выглядел довольно бодро. очевидно что он не собирался колоться просто так.

— Я требую соблюдать мои права как пленного согласно Женевской конвенции. — потребовал он с гордым видом.

Особист кивнул мне, мол, начинай первым.

— Здесь вы ошиблись дважды. — сказал я дружелюбно улыбаясь немцу, — во первых, наша страна не ратифицировала эту конвенцию, во вторых, мы не являемся частями Красной армии. Мы партизаны, нерегулярный вид войск, поэтому не обязаны соблюдать правила ведения цивилизованной войны.

— А у моего коллеги, — я показал на особиста, — немецкой бомбой убили жену и детей. Он поклялся убить тысячу ваших солдат. Что ему какая-то непонятная конвенция?

Особист достал набор хирурга: скальпели, ножи, крючки и начал раскладывать их на скатерти, внимательно с видом конченного психа глядя на немецкого офицера.

— Сейчас он подождёт минуту-другую и начнёт аккуратно нарезать вас на части. В частности, он собирает отрезанные пенисы германских солдат. — сказал я и содрогнулся от отвращения, ярко представив себе садистскую картинку. — Это очень печально, но вряд ли я смогу его остановить без аргументов. Он хороший храбрый солдат, а то что немного увлекается… кто из нас без греха?

— Что вы хотите знать? — спросил лейтенант нервно. Он хотя и истинный ариец, но абсолютно не верил в свою способность выдержать жесткий полевой допрос. И тем более не хотел принимать участие в операции по кастрации без наркоза в качестве пациента.