Ювелиръ. 1811. Семья (СИ) - Гросов Виктор

По соседству чиновники пережевывали Положение о внутренней страже. Разрозненные губернские караулы, тюрьмы и этапы спешно сколачивали в единую конструкцию. Один оптимист радовался грядущему порядку. Его собеседник мрачно предрекал, что раз империя берется так круто укреплять полицейские тылы, значит, внутреннее спокойствие трещит по швам.

На носу 1812 год. Петербург будто чувствует надвигающуюся войну.

— Саламандра!

Я удивленно обернулся. Кто мог так бесцеремонно себя вести? Ну конечно…

Константин Павлович пер через зал с грацией ледокола. Ему здесь прощалось то, за что любого другого сровняли бы с землей. Возле великого князя терлась стайка молодых офицеров.

— Барон, вы нынче человек нарасхват, — гаркнул Константин, остановившись возле меня. — Братцев моих учите, княгиням машины придумываете, дамы о вас спорят. Далековато ушли от простого ювелирного верстака!

Я отвесил поклон согласно этикету. А ведь он прав. Как хотелось бы забыть все эти хитросплетения чужих желаний и спокойно заниматься своюм любимым делом. Еще бы войны не было, так и вовсе как сыр в масле катался бы.

— Увы, даже не буду спорить. Полностью согласен. Более того, верстак, Ваше Императорское Высочество, всяко надежнее, — ответил я. — Там хотя бы сразу видно, кто именно портит работу.

Офицеры прыснули. Константин прищурился, а затем выдал довольный смешок. А чего? С кем поведешься, от тех и нахватаешься «умных» сентенций.

— Вы с такими речами в зале поосторожнее. Тут ведь каждый свято уверен, что гадит исключительно сосед.

Развернувшись к свите, он сменил тему. Снова всплыли черноморцы. Князь рубил фразы, откровенно бесясь от того, что серьезную реформу превратили в салонную сплетню. Казак при монархе — это верный глаз и твердая рука. А судачат только о золотом шитье. Внутренней страже тоже досталось. Константин ядовито прошелся по губернаторам, которые вечно плодят бумаги, а потом ноют из-за нехватки людей на местах. Слушать его было интересно. Еще более интересным был тот факт, что он притащил ко мне всю эту ораву и включил меня в эту компанию.

— Николай после ваших уроков начал косо поглядывать на парадный строй, — Константин понизил голос, хитро косясь в мою сторону. — Вчера доказывал Михаилу: пуговицы-то на солнце горят, да только блеск мундира порядка в роте не заменяет. Хорошее наблюдение. Только опасное.

Ох, даже так? Неужели получится влиять на будущего императора? Как же много можно будет подправить. Если переживу 1812 год.

— Если эта мысль — плод его размышлений, то, вреда не будет.

Он криво усмехнулся и вернулся к своим адъютантам. Я с облегчением отступил в тень. Рядом с Константином всегда искрило, и служить громоотводом не хотелось.

Чуть дальше, почти слившись с боковой портьерой, стоял Фигнер.

Диспозицию он выбрал идеальную, простреливал взглядом вход и подходы к императору. Возле соседнего окна кто-то из военных помянул Кутузова и южное пекло. При звуке фамилии главнокомандующего Фигнер едва заметно дернулся. Его лицо на долю секунды потеряло светскую маску. Интересно, есть над чем подумать.

Чуть далее находилась чета Юсуповых. На периферии их свиты мелькнул профиль Элен. Красивый наряд, я бы даже сказал, провокационный, с глубоким вырезом.

Тело отреагировало соответствующим образом, я заметил веселый взгляд Элен. Вот егоза, знает же наверняка как выглядит. Я мысленно приказал себе успокоиться: мне нужно отработать обязательную программу, поставить галочку и уйти. Стоит навестить с инспекцией дом Элен.

Оркестр грянул первые такты. Зал пришел в движение.

Я наткнулся взглядом на спину Толстого. Граф стоял у прохода между стайками офицеров, изображая неусыпный контроль над залом. Развернутые плечи, вздернутый подбородок, не лицо, а монолит.

Толстой постоянно куда-то поглядывал. Мазнет взглядом по боковым дверям, спешно отвернется к офицерам, выждет секунду — и снова зыркнет на створки.

Я подошел к нему.

— Федор Иванович, ты бы хоть сделал вид, что интересуешься порядком в зале, а не тем, что там за дверями.

Он даже не вздрогнул.

— Григорий Пантелеевич, ты нынче слишком весел для человека, которому предстоит отрабатывать повинность на паркете.

Вот зараза. Успели донести. Хотя, чего это я, он же обязан знать обо мне все.

— И кто у нас такой быстрый?

Он иронично приподнял бровь, игнорируя вопрос.

Я пристроился рядом. Из нас двоих смешнее сейчас выглядел он.

— Танец обещан Роксандре Скарлатовне, — уточнил я. — И это банальная плата долга, никаких матримониальных планов.

— При дворе услуги дам редко так оплачиваются.

— Поэтому я и не прыгаю от радости.

— Меньше бы думал о благодарностях. Сделал бы драгоценность и все бы обошлось. Но ты, Григорий, позволил собой манипулировать.

— Интересно, что бы ты сделал на моем месте?

Толстой наконец соизволил на меня посмотреть более внимательно. В глазах мелькнула злая веселость.

— Я бы не брал у дамы стекляшки.

— Ну разумеется. Ты бы вскочил на коня, выхватил саблю и ускакал от разговора на ближайшую войну.

— Кстати, проверенный способ. Мог бы и воспользоваться.

Я выразительно покосился на графа. Тот снова гипнотизировал взглядом проход.

— А от этого разговора ты куда ускачешь?

— От какого?

— От того, где ты уже десять минут караулишь Аннушку с видом командира перед штыковой атакой.

У меня не было иных предположений, особенно после последнего нашего разговора. Он досадливо поморщился.

— Не говори глупостей.

— Я просто озвучиваю факты. Входы проверяешь? Проверяй тщательнее. Вон тот, левый, тоже важен. Через него обычно свита Ее Высочества и появляется.

Толстой сжал губы, но глаза предательски дернулись влево. Я сдержал смешок, чтобы не обидеть товарища.

— Попался, — хмыкнул я.

— Григорий Пантелеевич, в другой день я бы тебя за такие шутки вывел в коридор и надавал бы по самое…

— А я бы с радостью пошел. Но сегодня занят — у меня танец, забыл?

Он усмехнулся. В дворцовой душегубке иногда просто необходимо спасаться подобной дружеской дурью, иначе можно сойти с ума от напряжения.

— Сам-то чего ждешь? — спросил Толстой, чуть расслабившись. — Роксандру свою?

Я скривился, будто лимон разжевал.

— И вовсе она не моя. Отдам долг и закрою вопрос.

— Да-да, а потом откроешь себе новый.

Я присмотрелся к Федору Ивановичу. Стоит, вытянувшись, весь из себя железный офицер, а сделать простой шаг навстречу девчонке боится до одури. И тут мне стало почти легко. Раз уж мне сегодня суждено выходить к Роксандре под прицелом десятков глаз, пусть граф тоже немного пострадает. Во имя любви и общей справедливости. А то чего это я один страдаю?

— Хорошо, — кивнул я. — Раз ты такой проницательный, пойдем вместе.

— Куда?

— К Екатерине Павловне. Как только войдет.

Он не сразу уловил мою мысль, а когда дошло, его физиономия окаменела.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это неприлично.

— Что именно?

— То, что ты задумал.

— Я еще ни слова не сказал. Да и как я могу что-то неприличное предлагать члену правящей династии.

— У тебя на лбу все написано.

— Федор Иванович! Ты под пули ходил, людей из огня таскал, с Фигнером грызешься так, будто бессмертный. И вдруг испугался попросить разрешения на танец?

— Она камеристка Ее Высочества.

— Вот именно. Поэтому без дозволения соваться нельзя. А с дозволением — запросто.

Он замолчал, явно переваривая мою идею.

— Я не хочу, чтобы о ней болтали, — выдавил он.

О как. Неужто и правда серьезно у него все?

— Значит, сделаем так, чтобы болтали меньше. Или хотя бы шепотом.

— Григорий Пантелеевич…

— Расслабься. Ты человек при исполнении, а не праздный щеголь. Екатерина Павловна умнее нас с тобой вместе взятых. Сочтет возможным — разрешит. Нет — останешься нести свою службу и дальше прожигай двери взглядом.