Сын помещика 11 (СИ) - Семин Никита

Тихон вернулся всего через четверть часа — расстояния-то тут небольшие. И с весьма обрадовавшей меня новостью, что Юрий Николаевич готов меня принять уже через полчаса.

— Можно с тобой? — спросила меня Настя.

— Я не предупреждал, что приду не один, — покачал я головой.

Это за себя я не переживаю, считаю, что смогу при случае убедительно доказать, что никаких крамольных мыслей не имел, а вот что девушкам там делать? Невеста расстроилась из-за моего отказа, но скандала устраивать не стала. Только поцеловала перед тем, как я пошел на встречу.

Юрий Николаевич проживал в собственном доме. Встретил он меня радушно и с интересом. Высокий, с бородой лопатой, но при этом коротко стриженый, он имел удивительно интеллигентный вид.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич, — пожал он мне руку и проводил в зал, где мы расселись в кресла. — Не удивляйтесь, что я вас так быстро принял. Получил письмо о вас от моего старого друга, живущего в Тамбове. Да-с. Да и скучно мне здесь, — вздохнул он сокрушенно. — Я ведь раньше никогда праздно на одном месте не сидел. Успел и по Европе поколесить, и на службе состоял, и даже бывало избирали меня предводителем губернского дворянства Тамбова. И в войну должность немалую при штабе занимал.

— Илья Викторович сказал, что всего этого вы лишились за свои взгляды.

— Не только, — помрачнел Голицын, глядя на огонь в камине. — Рабство в России — позорная печать на ней. О том многие говорят, и даже открыто. Но есть и те, кто считают, что надо идти дальше разговоров. И мне довелось вступить с такими людьми в переписку, а вот этого уже мне не простили.

Было видно, что Юрий Николаевич и правда заскучал, сидя в этом маленьком городишке. Вот и изливал на меня свою душу. К тому же я и сам с ним поделился, что согласен с его идеями о необходимости отмены крепостного права. Хоть Голицын и использовал крепостных, принадлежащих его роду, в своем хоре, но относился к ним в высшей степени хорошо, будто те вольные. В этом наши взгляды совпадали. Особенно когда он узнал, что и я на своих землях не угнетаю людей, а создаю им рабочие места и задумал целые дома ставить с полноценными квартирами.

— Крепостничество так или иначе уйдет в прошлое, — уверенно заявлял я Юрию Николаевичу. — Это вопрос лишь времени. И к этому надо быть готовым. Особенно помещикам.

— Я вообще не понимаю, почему их прямо сейчас освободить нельзя, — раздраженно фыркнул Голицын.

— В основном — из-за экономических причин. Это ведь не только на помещиках, но и на самих крестьянах скажется.

— Конечно. Они получат возможность вздохнуть свободно! — бухнул своим мощным голосом мужчина.

— А еще — прежние отношения с помещиком развалятся. Отпускать их с землей те не хотят. А без земли им кормиться не чем будет. Государь наш в первую голову все же на помещиков смотрит. Ведь если те взбунтуются, то в стране гражданская война начаться может. Чем наши враги с удовольствием воспользуются.

Юрий Николаевич сморщился, будто лимона откусил.

— Ты усложняешь все, Роман. Я знаю много людей и среди помещиков тоже, кто с радостью готов отдать крестьянам часть своей земли.

— Это говорит лишь о вашем круге общения, а не об общем настроении в нашей среде, — заметил я. — Подобное к подобному. Я тоже почти не общаюсь с помещиками-самодурами, однако видел их. Один так нашим соседом был, пока не почил в этом году.

Юрий Николаевич на этих словах рефлекторно перекрестился.

— Упокой Господь душу заблудшего, — пробормотал он дополнительно.

Мы еще немного поспорили о том, как лучше было бы освободить крестьян, но к единому мнению так и не пришли. Голицын в этом плане был радикальнее меня, не особо понимая последствий резкой отмены крепостного плана — как в социальном, так и в экономическом плане. Даже отметил мою чрезвычайную осторожность, нехарактерную для моего возраста. А затем он перевел тему на мое творчество. Все же в первую очередь мужчина был музыкантом. В этом была его жизнь. Он учился у многих знаменитых композиторов, в том числе у Глинки, и даже имел диплом регента первого разряда с правом обучать церковному пению и сочинять церковную музыку. А отмена крепостничества — его политический взгляд, из-за которого он пострадал.

Сейчас кстати никакого хора у Юрия Николаевича не было. Пришлось распустить еще два года назад из-за отсутствия денег.

Для начала мужчина попросил меня написать ему нотную запись песни, с которой я выступал в Тамбове. Внимательно с ней ознакомился, после чего буквально засыпал меня вопросами — почему я выбрал тот или иной инструмент, как я к этому пришел, слышал ли я музыку с подобным ритмом ранее и так далее. Затем спросил, есть ли у меня еще песни, и стал знакомиться с ними. Я чувствовал себя, будто школьник перед строгим преподавателем, и понимал, что хожу по тонкому льду. Все же Юрий Николаевич — профессионал своего дела, да и чем больше он меня слушал, тем сильнее хмурился. Я воспринимал этот наш разговор как проверку — ведь и в столице наверняка сложится ситуация, где мне придется общаться с профессиональными композиторами, особенно если песня придется ко двору. И от расспросов мне не уйти. Напоследок Голицын поинтересовался — где я обучался музыке и когда узнал, что моими учителями были мама с тетей, нахмурился еще больше.

— Прости, но не верю, что это написал ты, — вдруг заявил он.

— Почему же? — задал я вопрос, стараясь быть максимально спокойным, а внутри все сжалось.

— Не бывает такого, чтобы недоучка, уж прости мне мою прямоту, писал такие глубокие произведения. Да еще столь сильно отличающиеся не только от всего известного, но еще и меж собой.

— Я же говорил, что каждая песня ко мне приходила как озарение…

— Оставь эти байки для тех, кто не разбирается в музыке, — перебил меня Голицын. — Но не смей врать мне в глаза.

— Другого ответа у меня для вас нет, — поджал я губы. — К тому же спросите тех, с кем я путешествую — так ли я вру. Некоторые песни написаны были мной в пути. Если бы я их украл у кого-то, на что вы так прямо намекаете, то у кого? И когда? Назовите мне этого автора, и я охотно признаю свою неправоту. Но дело в том, что мой «автор» — это муза. Я не умею писать по заказу. И мне неинтересны романсы и иные современные произведения. Может, в этом дело? Из меня просто прорывается то, что сидит глубоко внутри.

«Ага, в памяти. Куда уж глубже», — хмыкнул я мысленно.

Сомнений Юрия Николаевича я не развеял ни на миг. Но и возразить больше ему было нечего. Единственный вариант — поймать меня за руку. Но как это сделать? Где найти автора тех самых песен, если их в этом времени действительно еще не появилось?

— А сейчас у вас в голове никаких озарений нет? — не надеясь на положительный ответ, спросил мужчина.

— Нет. Чаще всего оно возникает, когда я общаюсь на какую-либо тему. Вот и «Петропавловск» появился, когда один из офицеров Царицына рассказывал мне о своей службе на Дальнем Востоке. А вот песни «Половинка» и «10 капель» я посвятил своей невесте в начале наших отношений.

Пожевав губами, Голицын упрямо тряхнул головой.

— И все же, выглядит ваше творчество… разнородным. Словно принадлежит разным людям. У него есть нечто общее, я пока не могу это уловить, просто чувствую, но… — покачал он головой. — Будьте готовы к тому, что и в Петербурге вам не поверят. А кто-то и лжецом не постесняется назвать и вызвать на дуэль. Там таких деятелей хватает даже сейчас, несмотря на запрет императора.

Я поблагодарил Юрия Николаевича за предупреждение. Хотелось бы продолжить разговор, но его отношение ко мне поменялось, и мужчина пусть не прямо, но дал понять, что более не желает меня видеть. Покидал я его со смешанными чувствами. Ведь по сути он прав — песни не мои. А с другой стороны, сейчас они бы в принципе не появились никаким иным путем. Совесть, и так покалывающая меня раньше за то, что присваиваю себе плоды чужих трудов, взялась за меня с новой силой. Нет уж, надо тогда либо твердо убедить — в первую очередь самого себя — что эти песни теперь мои и никто иной к ним отношения не имеет, или же завязывать с их исполнением окончательно. А то из-за этих душевных терзаний настроение ни к черту. Так и до депрессии довести себя можно.