СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Франко посмотрел на карту, висевшую на стене. Красные и синие линии фронта почти не двигались уже два месяца. Теруэль, Мадрид, Бильбао — всё застыло.

— Я подумаю, Антониу. Спасибо за заботу. Но пока я остаюсь. Испания нуждается во мне.

— Я так и думал, что вы это скажете. Дверь в Лиссабон для вас открыта всегда. Один звонок — и машина будет на границе через два часа. Не забывайте об этом.

— Не забуду. Спасибо.

Он положил трубку. В кабинете повисла тишина. Адъютант стоял у двери, ожидая распоряжений. Франко махнул рукой — можете идти. Он остался один.

Он подошёл к карте, провёл пальцем по линии фронта у Теруэля. Там стояли марокканцы, там же — остатки авиации, те восемнадцать самолётов, что ещё летали. Горючего хватало на неделю. Снарядов — на три дня. Люди голодали. В тылу были карточки, очереди, чёрный рынок.

Он знал, что Салазар прав. Знал уже давно. Но уехать сейчас значило признать поражение. А он не умел проигрывать.

Вечером он поехал в лазарет. Капитан Пако де Льяно лежал в отдельной палате, бледный, с огромным бинтом на правом плече. Глаза ввалились, губы были сухие. Увидев генерала, он попытался приподняться.

— Лежите, капитан, — сказал Франко. — Вы сделали свою работу. Спасибо вам.

— Монсеньор… письмо… я не успел…

— Вы ни в чём не виноваты. Отдыхайте и выздоравливайте. Самое главное, что вы живы.

Он вышел в коридор. Там его ждал врач.

— Выживет, — сказал тот. — Но рука… потеряна навсегда.

Франко кивнул. Он вышел на улицу. Ночь была холодная, звёздная. Где-то далеко, за горами, горели огни Бургоса. Город жил своей жизнью, уже привыкший к войне.

Он сел в машину и закрыл дверь. Шофёр спросил:

— Домой, монсеньор?

— Да. Домой.

Машина тронулась. По дороге он смотрел в окно. Они проезжали мимо собора, мимо казарм, мимо госпиталя, где лежали раненые. Всё это была его Испания. И он не мог её бросить. Но он понимал, что в следующий раз они не промахнутся.

Рим, утро 12 марта 1937 года.

В Палаццо Венеция окна кабинета Дуче были распахнуты настежь: он не выносил духоты даже в марте. В комнату врывался прохладный воздух, который шевелил бумаги на огромном столе из орехового дерева и трепал края больших карт. Стол, как всегда, был завален: на нём лежали свежие карты Абиссинии с новыми красными границами провинций, отчёты о арестах вождей оромо, фотографии новых дорог и казарм, пачки телеграмм из Аддис-Абебы, Массауа и Могадишо, номера «Popolo d’Italia» и «Corriere della Sera». На первой полосе газеты красовалась большая фотография Геринга рядом с лордом Галифаксом на охоте в Шоринге.

На подносе стоял остывший кофе и нетронутая бриошь. В углу находился бар с граппой и коньяком. На стене висел Цезарь в лавровом венке, рядом — собственный профиль Муссолини, а ниже — фотография Итало Бальбо в лётной куртке, снятая в Ордосе в 1933-м. Под портретами виднелся аккуратный красный крестик на карте Африки: место, где в декабре прошлого года погиб друг.

Муссолини сидел в рубашке с закатанными рукавами, галстук висел на спинке кресла. Он только что дочитал последнюю телеграмму от маршала ди Монтальто: «Недовольство вождей подавлено. Полный порядок восстановлен». Дуче отложил лист, потёр ладонью лоб, потянулся к пачке «Macedonia» — и в этот момент дверь открылась без стука.

Галеаццо Чиано вошёл быстрым шагом. Его плащ был в мелких каплях дождя. В руке он держал толстую кожаную папку с гербом Министерства иностранных дел.

Муссолини поднял глаза.

— Двадцать семь минут опоздания. Я уже думал, тебя задержал лично Иден и держит в заложниках.

— Иден бы не посмел, — Чиано бросил плащ на стул и подошёл к столу. — Я провёл огромное число встреч: был у швейцарцев, потом у бельгийцев, потом у югославов, потом ещё раз у наших людей в «Эксельсиоре». Все говорят одно и то же, только по-разному и отводят взгляд.

— Садись и говори по порядку. Ты знаешь, я этого не люблю, когда начинают с конца и используют загадки.

Чиано сел, положил папку на колени и открыл её.

— Геринг. За последние три недели он несколько раз встречался с британцами. Четыре раза официально — Берлин, Карлсруэ, Мюнхен, Гамбург. И ещё неофициально — в Шоринге, на охоте. С ним были Галифакс, Ванситарт, сэр Роберт Хадсон, лорд Лотиан, ещё несколько человек из Форин-офиса и Адмиралтейства. На прошлой неделе к нему прилетал американский военный атташе Трумэн Смит — тот самый, который в тридцать пятом писал о нём в комплиментарных тонах.

Муссолини закурил и выпустил дым в сторону окна.

— Я знаю, что толстяк любит поесть, поохотиться и покрасоваться в новом мундире. Это известно с тех пор, как он стал рейхсканцлером. Что конкретно они обсуждали?

— Конкретно никто не знает. Протоколы переговоров мне, само собой, не покажут. Но направление ясно. Британцы хотят оторвать Германию от нас. Им не нравится, что мы хозяйничаем в Абиссинии и хорошо там закрепились. Им не нравится, что мы строим линкоры. Им не нравится, что мы держим в Ливии восемь дивизий и готовим ещё четыре. Они готовы закрыть глаза на Австрию, на Судеты, на Данциг — лишь бы Геринг отвернулся от Италии и поддержал их позицию по Абиссинии в Лиге Наций.

Муссолини встал, подошёл к большой карте Европы. Красные линии обозначали итальянские интересы: Корсика, Ницца, Савойя, Тунис, Далмация, Албания. Синие — немецкие: Судеты, Данциг, Мемель, Австрия.

— Геринг уже давно нам не союзник, — сказал он, не оборачиваясь. — Он конкурент. С того дня, как он занял место Гитлера, он ведёт свою игру. Я вижу это каждый день в телеграммах. Но чтобы он пошёл на открытый сговор с Лондоном против нас…

— Он может и не понимать, что делает, — Чиано перелистнул страницу. — После смерти фюрера он изменился до неузнаваемости. Морфий, шампанское, новые замки каждую неделю, коллекция картин, которую он собирает по всей Европе. Говорят, он уже почти не читает документов — только подписывает. Решения за него принимает тот, кто первый добежит до кабинета. А британцы умеют разговаривать с людьми, которым нужны лесть и обещания, что их не тронут и дадут много денег.

Муссолини повернулся.

— То есть этот павлин готов продать итальянскую дружбу за обещание не трогать его охотничьи угодья и не мешать грабить Польшу и Чехословакию?

— Именно так. Он может поверить, что его не тронут первым. Он может поверить, что англичане дадут ему всю Восточную Европу до Урала, если он только отвернётся от нас. А потом окажется, что первым будет именно он. Но к тому времени мы уже будем стоять одни против всей Европы.

Муссолини вернулся к столу, сел, взял фотографию — он и Бальбо в Ордосе, оба в лётных куртках, с бокалами в руках. Посмотрел на неё долго, потом поставил обратно.

— Если Геринг пошёл на сговор по Абиссинии — это уже объявление войны. Но после нас будет его очередь. Англичане не держат слово, когда дело касается их империи. Они обманут его и сожрут. Он сам часто говорил мне, что британцам нельзя верить. Он что, забыл?

— Он забывает всё, что не касается его личного величия. Когда человек каждое утро просыпается в новом дворце, окружённый новыми орденами и новыми льстецами, память становится очень короткой.

Муссолини закурил вторую сигарету от окурка первой.

— Хорошо. Допустим, ты прав на все сто процентов. Что мы можем сделать прямо сейчас?

— Первое — срочно выяснить, насколько глубоко он зашёл. У нас есть люди в Берлине, которые ещё могут говорить с людьми Геринга напрямую. Не дипломаты. Лётчики. Полковник Бернардис, майор Лонго, капитан Валле. Все трое сейчас в Риме. Все трое летали с Бальбо. Они помнят трансатлантические перелёты тридцать первого и тридцать третьего. Они пили с Герингом шампанское и смеялись над английскими газетами. Можно использовать их возможности и их знакомство с ним.

— Пусть летят к нему. Сегодня же вечером. Пусть поговорят с ним о лётном братстве.

Чиано кивнул и продолжил: