— А мореплаватели Карфагена прямо сейчас восстанавливают маршрут вдоль западного побережья Африки. Опреснители морской воды помогают им решить проблему снабжения свежей едой, выращиваемой на крепостных огородах, и водой.
— Наставник! — раздался звонкий голос какой-то молоденькой красавицы. — А почему-то же самое не делают вдоль восточного берега?
— Что значит «не делают»? — удивление из моего встречного вопроса так и сочилось. — Вы что, никогда не посещали «Кофейню»? Так сходите, она стоит прямо напротив входа в Школу.
Послышались смешки.
— Кофе там варят из зёрен «дааматской ягоды».
Кстати, теперь и мякоть не пропадала, её вместе с небольшим числом целиковых ягод заваривали. Дальше часть подавали как «дааматский чай», но куда больше уходило на изготовление ликёра, он почему-то понравился народу, хотя в будущем я его аналогов не помнил.
— Но ходят и дальше, торговля с Пунтом идёт давно, и постепенно продвигается всё южнее. Просто купцам незачем торопиться.
Я улыбнулся, переходя к следующей, более важно части своего выступления.
— И отовсюду к нам везут сырьё для химии. Соль, соду, уголь, серу и сульфиды. С далёкого Моря Белого золота везут соли брома, а из золы водорослей Эритрейского моря добывают йод. Из легендарного Альбиона везут олово, а из Индии — оксид хрома и селитру…
— И жемчуг с алмазами! — выкрикнул мальчишеский голос из задних рядов.
— Сразу видно, что вы ещё не знакомы с химией! — ответил я, прервав выступление. — С точки зрения химии алмаз ничем не отличается от угля, а жемчуг — от мела!
— Наставник! — обладатель голоса тут же встал и оказался незнакомым мне даже в лицо юнцом со жгуче-чёрной кожей. Похоже, соплеменник Трипидавра. — А почему тогда мы не делаем алмазы из угля?
— Потому что ещё не умеем! — признался я с театральным вздохом. — Я знаю, что для такого превращения нужны чудовищные давления и очень высокие температуры, причём одновременно! Но понятия не имею, как их создать.
— Вы — и не знаете⁈ — простодушно изумился он.
— Да, не знаю, и не стесняюсь в этом признаться. Эта Школа для того и построена, чтобы вырастить исследователей. Тех, кто узнает больше, кто пойдёт дальше, чем я. Когда-то род Еркатов начал восстанавливать химию, как науку, с производства спирта и уксуса. И нас сильно ограничивал дефицит серной кислоты. Теперь мы имеем огромное количества сырья, умеем повторно использовать отработанную кислоту и знаем, как увеличить её выход при помощи соединений азота. После этого нас ограничивало количество производимых оксидов азота.
— Какое ограничение? Его же сняли, открыв месторождения индийской селитры! — выкрикнул китаец Ли, так никуда и не уехавший. Теперь он был слушателем Школы, и одновременно — преподавателем палочного боя и основ китайской культуры.
— Ты не совсем прав, уважаемый! Теоретически, чисто теоретически, мы могли обойтись и без них. Сам посуди, взрослый мужчина за год способен дать примерно половину таланта мочевины. Женщина и подросток — около трети, а ребенок — примерно четверть. В одном только Египте сейчас живёт около трёх с половиной миллионов человек, а жаркое солнце позволяет выделить это столь нужное нам соединение без затрат топлива.
— Но мочевина — не оксид азота и не селитра! — стоял на своём Ли.
— Ты снова прав, — признал я. — Но из таланта мочевины мы получаем чуть больше трёх талантов калийной селитры. Понимаешь? При нужде мы могли бы только от населения Египта иметь около четырёх миллионов талантов селитры.
Зал охнул, и было отчего! Почти пятьдесят тысяч тонн, если перевести в привычные для меня единицы измерения.
— Это намного больше, чем могут дать индийские копи! Больше даже, чем нам нужно для производства красок, лекарств, лаков, пороха и всего прочего. Мы просто не сможем столько продать! Но вместо использования почти дарового сырья мы покупаем часть селитры в Индии. Кто скажет, почему?
Они молчали. Большинство ответа не знало, а те, кто был в курсе, понимали, что мой вопрос носит риторический характер.
— Нам не хватает умелых и знающих людей, способных осуществлять нужные нам превращения! — громко подытожил я. — И именно для этого и существует наша Школа. Её задача — увеличить число умных и знающих, тогда весь й мир будет жить сытнее, безопаснее и богаче!
И под аплодисменты покинул кафедру.
* * *
— А ведь я им отчасти соврал, дедушка! — признался я. — Не только людей нам не хватает. Нужна платина на катализаторы. Всё, что могли, мы из здешней меди уже извлекли. А возвращаться к использованию оксида железа или хрома я не хочу. Медленно это и опасно. На те процессы нужно ставить самых аккуратных людей, но всё равно — риск есть. А я их терять не хочу.
— Насколько я тебя знаю, внучек, решение ты уже знаешь! — ласково улыбнулся он и с гордостью посмотрел на меня. — А от меня тебе нужен совет или помощь. Рассказывай, я посоветую или помогу, по обстоятельствам.
— Вот карта Восточного моря и прилегающих земель. Вот река Ранха, а вот Даикс, текущая от самых Рифейских гор[3]. Они где-то здесь… — и я показал на восточную часть карты.
— Понятно! — кивнул он.
Мне вдруг стало жутко интересно, что именно ему действительно понятно? Сами посудите, откуда его выросший в глуши и нигде не учившийся внук может знать, где находятся горы, до которых никто из предков не добирался? Ни айки, ни эллины, ни египтяне, на которых я постоянно ссылался, объясняя свои познания.
Кстати, египтян вокруг нас теперь полным-полно, но откровения Русы Ерката, сына Ломоносова они слушают, широко раскрыв рот и боясь пропустить хоть слово. Так откуда я всё это знаю? Египтянам всё понятно — от богов. Дед и окружающие просто привыкли, что «Руса — знает!»
А Ашот Проникающий-в-суть вещей, настоятель столичного Храма предков, всё совершенствовал старую теорию насчёт «предки общаются с другими предками». Интересно, как он объясняет, почему давно умершие выходцы с Урала объясняли что-то там давно умершему айку на языке эллинов? Иначе почему я использую эллинские названия? Или латинские корни? Теперь-то наши купцы добрались до римского захолустья, и обратили внимание на схожесть звучания ряда моих терминов и тамошней речи.
Впрочем, спрашивать его я не рискну, меня вполне устраивает сложившееся положение.
— Где-то в Рифейских горах есть самородное серебро. Оно очень странное. На самом деле, это самородная платина, но местные считают её серебром. Горы эти большие, а добывают нужный нам металл на какой-то маленькой речке[4]. Однако торговля там не развита, поэтому, скорее всего, из добытого металла делают украшения для местных вождей и их божков. Трудно будет найти, я думаю.
— Трудно! — согласился со мной дед. — Но главное ты уже сказал. Низовья реки Даикс нанесены на карту. Если подниматься по течению, попадёшь в Рифейские горы. Где-то в этих горах есть месторождение, которое местные считают серебряным. А дальше всё сделает жадность!
Он улыбнулся.
— Человеческая жадность — огромная сила, внучек! Важно только её правильно направить!
* * *
[3] На всякий случай напоминаю, что Восточным морем в Армянском Царстве в это время называли Каспийское море. Ранха — наименование Волги, а Даиксом древние греки называли реку Урал. Правда, впервые достоверное письменное употребление этого название сделано Клавдием Птолемеем, жившим во II веке н.э. Однако автор решил использовать его и во времена Македонского. Рифейские горы — Урал.
[4] Память слегка подводит ГГ, самородная платина встречается чуть шире. Первая собственно платиновая россыпь была открыта в 1824 году на реке Орулихе к северу от Нижнего Тагила. В том же году нашли платиновые россыпи по притокам рек Ис и Тура.
* * *
