Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор

Продемонстрировав, что не собираюсь каяться, я перешел от эмоций к конкретике.

— Теперь по существу дела. Тот махровый формализм при проведении учений, который я наблюдал в округе, уже был предметом моего доклада в ЦК. Так дело не пойдет, товарищи командиры! Вы рисуете красивые, ровные стрелочки на штабных картах, но мы не учим ни солдат, ни младших офицеров действовать в условиях реального боя. При столкновении с настоящим, технически оснащенным, а не условным врагом, вся эта ваша бумажная тактика рухнет в первые же часы. Надо решительно всё менять!

Выдержав паузу, я снвоа вернулся к демагогии:

— И партия, как авангард нашего общества, как наша одухотворяющая и направляющая движущая сила, просто обязана возглавить это направление! Мы не можем оставить важнейший вопрос модернизации на откуп ведомственным интересам. Я предлагаю создать единый центр для реформирования армии — Управление модернизации РККА. Пусть там будут работать вместе и кадровые военные практики, и комиссары, и члены Центрального Комитета партии, и представители нашей военной промышленности. Именно этот орган, опираясь на партийный контроль и передовой опыт, будет определять, куда двигаются наши вооруженные силы!

Закончив речь, я резко отошел от трибуны. В зале стоял неумолчный гул голосов. Военная элита кипела от ярости, оскорбленная брошенными в лицо словами про «интриганов и подлецов», но возразить мне сейчас означало возразить направляющей роли ЦК ВКПб.

Заняв свое место, я вновь бросил быстрый взгляд на президиум. Сталин сидел в той же позе, но сквозь сизое облако табачного дыма я отчетливо увидел, как в его густых усах скользнула едва заметная, одобрительная усмешка. Моя дерзость, помноженная на точный удар по замкнутой касте военных снобов, похоже, легла ему на душу. Впрочем, вслух Вождь не произнес ни слова. Развязка этого боя была еще впереди.

Несмотря на поддержку Уборевича, официально расширенное заседание Военного совета завершилось для меня поражением. Иосиф Виссарионович так и не произнес ни единого слова в мою защиту, предоставив Наркому возможность самому разыграть финал. Климент Ефремович, подводя итоги, сурово осудил мои методы работы в Белорусском округе. Вердикт прозвучал хлестко и официально: за грубое нарушение армейской субординации, пренебрежение принципами единоначалия и самоуправство вынести товарищу Брежневу строгий выговор по партийной линии.

Военные в зале едва ли не светились от счастья. Тухачевский и Егоров обменялись торжествующими взглядами. Выскочка повержен, их монополия защищена, а партийному контролю снова указали их место. На душе у меня было скверно, но внутренний голос успокаивал: Сталин просто не мог прилюдно, на глазах у всего высшего руководства РККА, пойти против консолидированного мнения Наркомата и Генштаба.

Кость была брошена, военные получили свое удовлетворение. Но настоящая развязка ждала впереди.

Едва я вышел в гулкий, устланный ковровой дорожкой коридор Наркомата, как ко мне бесшумно приблизился неприметный человек в полувоенном френче.

Это был один из сотрудников личной охраны Вождя.

— Товарищ Брежнев, пройдите со мной. Вас ожидают, — вполголоса произнес он.

Меня провели мимо постов в глубину здания и открыли массивную дверь небольшого, изолированного кабинета. Здесь не было ни свиты, ни стенографисток. Только мы. Один на один.

Сталин медленно ходил вдоль длинного стола, заложив одну руку за борт френча, а второй удерживая остывающую трубку. На его лице не было и следа той мягкой усмешки, которую я уловил во время заседаний. В его взгляде сквозило глубокое раздумье.

Наконец он остановился напротив меня и заговорил негромко, с характерным, густым грузинским акцентом, чеканя и взвешивая каждое слово:

— Вы повэли себя как мальчишка, товарищ Брэжнев. Слишком много эмоций. Назвать цвет нашей армии, начальников управлений и Генерального штаба интриганами и подлецами в присутствии членов Политбюро? Очэнь неосмотрительно. Вы умудрились за один час настроить против себя абсолютно весь высший комсостав! Знаете, товарищ Брэжнев, после таких серьезных обвинений в ваш адрес со стороны военных я очень сильно сомнэваюсь, что вы сможете стать членом Центрального Комитета! Партии не нужны скандалисты, которые парализуют работу военного аппарата!

Это был момент истины. Сталин давил всей колоссальной мощью своего авторитета, проверяя меня на излом. Ждал, согнусь ли я, начну ли лебезить, оправдываться и просить пощады.

Отступать было некуда.

— Товарищ Сталин, — твердо произнес я, — вот вы лично отдаете колоссальное количество сил и времени нашей военной промышленности. Вы строите новые танковые заводы, создаете передовые авиационные КБ, заводы точной механики. И в этой области у нашей страны действительно есть огромные, заметные всему миру успехи!

Сталин чуть приподнял брови, не прерывая меня.

— Но при этом, — продолжал я, — в армии совершенно нет должного внимания к тем, кто всё это новое оружие будет применять на поле боя! А тут у нас всё совсем не благополучно. Мы гоняем пехоту по старым уставам, мы учим танкистов воевать по шаблонам прошлой войны. Сложная современная техника попадает в руки людей, не обученных ею пользоваться. Может получиться так, — продолжал я — что все эти прекрасные образцы вооружения будут трофеями в руках наших врагов, которые будут благодарны нам за такой подарок!

Мои слова упали в тишину кабинета подобно разорвавшемуся снаряду. Сталин буквально замер, его рука с трубкой так и осталась неподвижной на полпути к губам.

Для человека, который лично выжимал из полуголодной страны последние соки ради индустриализации, который лично утверждал чертежи каждого трактора и пушки, мысль о том, что советские заводы в итоге сработают на вермахт, была невыносима. Я попал в самую незащищенную, самую болезненную точку его геополитических страхов.

— Есть поговорка, — продолжил я, — что военные всегда готовятся к прошедшей войне. И что война слишком серьезное дело чтобы доверять ее военным. Вы и сами должны помнить, как все было под Царицыным. Что воротили «военспецы», бывшие царские генералы, и что делал бывший слесарь Ворошилов и бывший портной Щаденко.

Вождь долго, бесконечно долго молчал, не сводя с меня своего тяжелого, гипнотизирующего взгляда. В тишине кабинета было слышно только наше дыхание. Наконец он медленно повернулся к столу, положил трубку на пепельницу и сухо бросил:

— Возможно, вы правы. Идите, товарищ Брэжнев. Я подумаю над вашими словами!

Кивнув, я вышел из кабинета на непослушных ногах. Спина под гимнастеркой была абсолютно мокрой. Я сделал всё, что мог. Теперь моя судьба целиком и полностью зависела от того, какие выводы сделает Хозяин за эту ночь.

Эта ночь тянулась бесконечно. Я ворочался на простынях, то и дело проваливаясь в тревожное, рваное забытье, где штабные карты Слуцкого полигона мешались с ледяным прищуром желтоватых сталинских глаз. В голове раз за разом прокручивался вчерашний разговор. Я понимал, что поставил на карту абсолютно всё. Если мой пророческий аргумент про «немецкие трофеи» не пробил глухую стену то следующим моим пристанищем станет вовсе не кабинет в ЦК, а, в лучшем случае, отдаленное предприятие где-нибудь в Казахстане. По соседству с Хрущевым и Кагановичем.

Около девяти утра тишину разорвал резкий, требовательный звонок правительственной «вертушки». Я рванул трубку.

— Товарищ Брежнев? — раздался в мембране бесстрастный голос Поскребышева. — Машина внизу. Вас ожидают в Кремле.

Глава 16

В приёмной Сталина оказалось многолюдно. Пришлось ждать. Я сидел на жёстком стуле у стены и старался не смотреть на папку, лежавшую у Поскрёбышева под локтем.

На серой обложке крупным синим карандашом было выведено: «Белорусские манёвры. Инцидент. Политическая оценка».

Красивое слово «инцидент». Им можно назвать всё что угодно: от разбитого стакана до кровавой мясорубки.