Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор

Я конечно вчера дал жару. Слишком резко, слишком открыто, слишком при всех. В нашей системе такие вещи начальству говоря не на публичных выступлениях — здесь у нас должна быть тишь да гладь — а в аналитических записках под грифом «Совершенно секретно». Умный человек, не первый год работающий в аппарате ЦК, должен был бы это понимать.

Только если эти люди будут воевать так, как показали на манёврах, немцы в сорок первом получат не ад, а гору первоклассных трофеев.

Раздался зуммер внутреннего телефона. Поскрёбышев поднял трубку, показал мне глазами на дверь.

— Проходите, товарищ Брежнев. Иосиф Виссарионович ждёт.

Сталин стоял у стола, чуть боком к окну, с трубкой в руке. На столе лежали папки, газеты, несколько сводок. В заголовке одной из них в глаза бросилось красивое длинное слово «Абиссиния».

Хозяин выглядел усталым. Под глазами — тени, сероватое лицо, но взгляд живой и внимательный.

— Садитесь, товарищ Брэжнев.

Сталин прошёл вдоль стола, остановился у карты, потом снова двинулся обратно. Мягкие сапоги едва слышно скрипели при каждом шаге.

— Много шуму вы вчера наделали, — сказал он наконец. — Очэнь много.

Я промолчал.

— Шум иногда бывает полезен. Когда в доме пожар, надо кричать. Но если кричать всё время, люди перестают понимать, где пожар, а где просто человек любит слушать свой голос.

Он повернулся ко мне.

— А вы, товарищ Брэжнев? О пожаре кричите, или свой голос любите,?

Услышав вопрос, я тихонько, с подавленной грустью, вздохнул. Вот сколько лет он меня знает, должен был уже изучить, как облупленного. А все еще задается такими вопросами! Увы, невозможно раз и навсегда заслужить доверие товарища Сталина. Не такой это человек. Любое, самомалейшее происшествие может быть поводом, чтобы счетчик его эмпатии сбросился до нуля.

— Люблю результат, Иосиф Виссарионович. Любой шум — только инструмент.

Сталин чуть прищурился. То ли оценил, мою прямоту, то ли мысленно поставил галочку: выкрутился, гад.

— Инструмэнт тоже надо держать в порядке. Иначе он может по пальцам ударить.

Поскребышев внес в кабинет ту самую папку. Сталин посмотрел на неё, но читать не стал.

— Я всю ночь думал над вашими словами. Во многом вы правы. Это серьёзный разговор, нэльзя отмахнуться.

Внутреннее напряжение чуть отпустило. Не полный отлуп — и то хорошо!

— Но, — Сталин поднял руку с трубкой, — армию через колено партия ломать не позволит. Понимаете?

— Понимаю.

— Нэ думаю, что понимаете. Вы человек молодой, горячий. Техника у вас в голове хорошо стоит. Тут у вас порядок. А люди — это не шестерёнки. Особэнно военные люди. Они воевали, командовали фронтами. Видели кровь, видели смерть. Вы приходите и говорите им: всё у вас нэправильно, товарищи, всё надо иначе.

Сталин чиркнул спичкой, закуривая, и широким жестом подчеркнул свою мысль.

— Можэт, вы и правы. Но армэйская среда нэ принимает вашего мнэния. С таким подходом они вас не слушать будут, а думать, как бы вам шею свернуть!

«Вот это уже ближе к делу», — подумал я. Но вслух сказал другое:

— Разве я когда-нибудь подводил вас, товарищ Сталин?

Он усмехнулся одними глазами.

— Хороший вопрос. Очэнь партийный. Вы хотите сказать: раз я раньше был прав, верьте мне и дальше.

— Я хочу сказать, что мои предложения обычно оказывались дельными, а оценки — верными.

— В тэхнике — да. Пушка стреляет или не стреляет. Мотор тянет или не тянет. Броня держит снаряд или не держит. Железо, оно честное. Его можно бить молотком, оно не обидится. А вы теперь хотите судить не железо. Вы хотите судить людей, школы, привычки, опыт войны. Это уже другое дело.

Он сел за стол, положил трубку в пепельницу и внимательно посмотрел на меня.

— Вы кандидат в члены Центрального Комитета, товарищ Брежнев. Кандидат. Это не орден, который дают и потом носят на груди. Это испытание. И его надо выдержать. Если не научитесь ладить с товарищами, членом ЦК не станете.

Аа, черт! Это был удар точно под дых.

Членство в ЦК было для меня вопросом честолюбия. Просто чтобы хоть что-то изменить, мне нужны полномочия. Пропуск в кабинеты, где решается, жить ли нашим заводам, людям, проектам, или умереть где-то в ворохе бумаг. Без власти я оставался талантливым мальчиком при больших людях. С властью — мог стать решающим фактором будущей победы «малой кровью, на чужой земле»

И Сталин сейчас спокойно показал: всё висит на волоске.

— Я понял, Иосиф Виссарионович.

— Хорошо, если поняли. Правым быть мало. Надо ещё сделать так, чтобы другие не чувствовали себя дураками. Особенно если эти другие командовали армиями, когда вы ещё под стол пэшком ходили.

Я едва удержался от ответа, что некоторые командовали так, что лучше бы ходили под столом. К счастью, иногда мне удается удержать язык за зубами.

Сталин взял со стола верхнюю сводку.

— Вот вы говорили о будущей войне. О танках, авиации, связи. Говорили, что химическое оружие не будет решающим. А здесь, — он постучал пальцем по бумаге, — итальянцы в Абиссинии применяют отравляющие вещества. И весьма успэшно. Самолёты сбрасывают газовые бомбы, и все получается. Грациани наступает на Аддис-Абэбу. Как это понимать?

Я посмотрел на сводку. Конечно. Абиссиния. Дуче решил строить империю на костях людей, у которых против авиации были винтовки, молитвы и храбрость. Все перечисленное — очень плохая защита против иприта.

— Это как раз подтверждает мой тезис, товарищ Сталин.

Он поднял брови.

— Интерэсно. Все факты против вас, вы говорите, что они за вас!

— Факты не против меня. Они против армии, у которой нет защиты, дисциплины, противогазов, санитарной службы и дегазации. Против такой армии газ страшен. Даже не так: для них это приговор. Но это не значит, что газ решит войну между индустриальными армиями.

Сталин заинтересованно молчал.

— Против эфиопов ОВ еще действенны. Говорят, у них даже обуви нет! Но против подготовленных войск, где есть противогазы, защитные накидки, обучение, нормальная медицина, газ уже не сработает. Итальянцы травят людей, беззащитных перед индустриальной машиной.

Сталин еще раз взял сводку, пролистал ее.

— Значит, вы не предлагаете отказываться от химической защиты?

— Наоборот! Всячески усилить. Противогаз должен быть не складским имуществом, а частью солдатской жизни.

— А химические войска?

— Нужны. Но как подстраховочное средство. Делать ставку на газы как на оружие победы — опасно. Противник тоже не дурак. Он ответит тем же. В итоге обе стороны получат грязь, ожоги, трупы, сорванные операции, но войну всё равно решат те, у кого лучше управление, снабжение, артиллерия, авиация и подготовка командиров.

Сталин наконец закурил. Дым потянулся в сторону лампы.

— Хорошо. Допустим. Вы умеете уточнять свои слова. Это полэзное качество. Не всегда у вас бывает, но бывает.

Спасибо, дорогой Иосиф Виссарионович. Почти комплимент. Можно в рамочку и на стену.

— Тогда позвольте мне уточнить и другое, — сказал я. — На манёврах мы увидели не частный сбой. У нас чудовищные проблемы в обучении. Если мы это не исправим, то все прекрасные танки и самолеты, что мы с вами ставим на конвейер, станут трофеем врага. Понимаете? Если мы бросаем все силы на производство вооружений, не обращая внимание на обучение войск, — это выходит работа на Гитлера.

— Вы опять хотите подмять под себя всю армию, — перебил Сталин.

— Я хочу, чтобы армия умела пользоваться тем, что для неё строит страна.

— Хотэть можно многое. А командовать армией вам никто не поручал.

Повисла неприятная пауза.

— Я и не прошу командования.

— Просите. Только другими словами. Вы говорите: дайте мне право разрабатывать тактику, проверять обучение, писать уставы. Это и есть власть над армией. Может быть, не прямая, но власть.

— Не мне, а партии. Без такой проверки мы будем слепы.

— Совсем слепы мы не будем. Но и вручать вам шашку, чтобы вы могли рубить направо и налево, тоже не станем.