Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор

Сталин встал, прошёл к окну. За стеклом висела серая московская муть. Кремль снаружи всегда казался крепостью. Изнутри — машиной, в которой перемалывали не хуже.

— Сделаем так, — сказал он. — При Центральном Комитете будет создана Особая группа по проверке предложений модернизации РККА.

Я быстро поднял глаза.

«Особая группа». Не управление, не комиссия Политбюро. Просто группа. Слово вроде бы серьёзное, но при желании его можно свернуть в трубочку и засунуть в архив.

Сталин будто прочёл моё лицо.

— Не морщитесь. Для начала этого хватит. Мы понимаем ваш аргумэнт, что рабочий класс будет недоедать, строить машины, а потом плохой командир подарит их врагу Особая группа будет собирать предложения, проводить экспертизу, требовать материалы через ЦК, организовывать опытные проверки и готовить доклады. Мне, Политбюро, Наркомату обороны. Но прямых приказов войскам она отдавать не будет, в оперативное командование вмешиваться не станет. Все практические решения — через Наркомат обороны и решение ЦК партии!

— Ясно.

— Вы сейчас думаэте: мало дали. По глазам вижу, думаэте. А я считаю, это достаточно, чтобы проверить, умеете ли вы работать в армейской среде, а не только спорить.

Он вернулся к столу.

— Начнёте с того, что можно потрогать руками.

— С боевой подготовки? — спросил я, хотя уже почувствовал подвох.

— С облика красноармейца.

Тут я не сразу нашёлся.

— Облика?

— Каска. Головной убор. Винтовка. Штык. Снаряжение. То, что солдат носит на себе и с собой. Нэ нравится?

— Не то, с чего я хотел начать.

— Знаю. Поэтому и начнёте. Большая война начинается не с красивой стрелы на карте. Она начинается с того, что у красноармейца на голове, в руках и за спиной. Докажете на малом — поговорим о большом. Кого предлагаете включить в Особую группу? — спросил Сталин.

Я был готов. Не полностью, конечно. К такому разговору полностью готовым быть нельзя. Но несколько фамилий держал в голове ещё с ночи.

— Себя — как представителя ЦК и руководителя группы. Рыбалко — заместителем по организационной части и связи с войсками. Он умеет работать с людьми и не боится практики. Жукова и Конева — как командиров, показавших на манёврах свои способности. Они грубоваты, но дело понимают.

Сталин кивнул.

— Ещё?

— Товарища Уборевича. Для научно-тактического направления.

Сталин медленно вынул трубку изо рта, стряхнул пепел в пепельницу и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом.

— Уборевич, значит.

— Да.

— Человек, близкий к известной компании.

«К Тухачевскому», — мысленно перевёл я.

— Именно поэтому он нужен! Если в группе будут только мои люди, военные её не примут. Уборевич имеет авторитет. Он знает германскую школу, умеет мыслить крупно, его слушают командиры. Если мы хотим, чтобы предложения не умерли на первом же совещании, нам нужен человек, которого армейская среда не сможет сразу объявить случайным.

Сталин слушал, молча расхаживая по кабинету.

— Кроме того, я думаю, его можно вывести из-под влияния клики Тухачевского. Иероним Петрович умен. Он не захочет находиться в тени замнаркома.

Сталин молчал. Глядя на него, я лихорадочно подбирал новые аргументы. Уборевич был нужен: такие люди на дороге не валяются. Но тащить к себе человека из орбиты Тухачевского — это как вытаскивать голыми руками провод под напряжением.

— Уборевич пусть будет, — сказал Сталин наконец. — Посмотрим, как он будет работать. Но не один. В группу войдёт Семён Михайлович Будённый.

Кажется, я не смог скрыть разочарования. Внутри кто-то устало сказал: «Приехали. Сейчас нам выдадут шашку, тачанку и длинную лекцию о рейдах Первой конной и о том, как конница решила все вопросы мировой истории».

— Вижу, не нравится.

Пришлось отвечать аккуратно:

— Семён Михайлович — герой Гражданской войны. Его опыт огромен. Но наша задача — готовиться к будущей войне.

— Нэ спешите. Семён Михайлович пользуется доверием у старых командиров, бойцов, у партии. Если ваши предложения выдержат спор с Будённым, они, может быть, чего-нибудь стоят. Если не выдержат — значит, плохие предложения.

Стало понятно, что решение окончательное. Ладно, что поделать!

— Опыт Семёна Михайловича будет полезен, — сказал я. — Мы сработаемся.

Господи, какую чушь иногда приходится произносить ради выживания. Сработаемся. Конечно. Как два кота в одном мешке.

Сталин, кажется, уловил фальшь, но придираться не стал.

— Сработаетесь, если захотите. А не захотите — партия поможет.

Он нажал кнопку звонка.

Через несколько секунд вошёл Поскрёбышев.

— Запишите, Александр Николаевич. Подготовить проект решения о создании Особой группы при ЦК по проверке предложений модернизации Рабоче-крестьянской Красной армии. Руководитель — товарищ Брежнев. Работа совместно с Наркоматом обороны. Состав предварительно: Брежнев, Рыбалко, Уборевич, Жуков, Конев, Будённый. Остальных согласуем.

Поскрёбышев записывал быстро, без единого лишнего движения.

— Первое заседание, — продолжал Сталин, — провести по вопросу облика, стрелкового вооружения и носимого имущэства красноармейца. Наркомату обороны подготовить материалы. Доложить мне первые выводы.

— Будет исполнено.

Сталин посмотрел на меня.

— Вот и всё. Работайте. И помните: если хотите стать членом ЦК, учитесь не только побеждать в споре. Учитесь оставлять работать и ладить с людьми.

Разумеется, работа Особой группы должна была начаться не сразу. Нужно было подготовить постановление, всех уведомить, составить планы. командиры пока должны были вернуться к месту службы. Конев уже уехал, а комбриг Жуков ждал вечернего поезда. Я попросил Рыбалко доставит Георгия Константиновича ко мне.

Товарищ Жуков, выслушав новость о создании Особой Группы, тяжело покачал головой:

— Хорошо, конечно. Только это всё равно не то.

Мне оставалось только согласиться с ним.

— Знаю. Нас загрузят разными мелочами, до тактики дело дойдет не скоро. А до оперативного искусства — так и подавно!

Комбриг тяжело кивнул.

— Нам крайне нужны новые наставления. Как учить роту, как командиру батальона наладить связь, как обеспечить взаимодействие танков с пехотой, пехоты и артиллерии, артиллерии и танков. Боюсь, товарищ Брежнев, всю эту науку нам придется познавать в бою!

— Ни в коем случае! Это слишком дорого обойдется. Нужно отладить новые тактические схемы на учениях.

Тут Георгий Константинович со мною не согласился.

— Учения нужны, спору нет. Только учтите, Леонид Ильич: всей правды они вам не покажут. Учения — это всегда условность, искусственно созданная ситуация. В бою все может быть по-другому. К тому же, на учениях все хотят понравиться начальству. А нам нужна такая проверка, где противник настоящий, не по нашему плану ходит.

Комбриг резко махнул рукой, подчеркивая свою мысль.

— На манёврах полк заблудился — ему дорогу покажут. В бою заблудился — его сожгут или возьмут тёпленьким. На манёврах связь пропала — пошлют посыльного, потом в отчёте напишут: «связь восстановлена». В бою связь пропала — батальон исчез. На манёврах танки ушли без пехоты — на разборе поругают. В бою их подпустят, подожгут и добьют расчёты.

— Ну, тут вы преувеличиваете, товарищ комбриг.

— Нет. На учениях все хотят понравиться. Командир боится не поражения, а плохой характеристики. Посредник не хочет портить картину. Штаб пишет не правду, а то, что можно положить наверх. Противник действует по сценарию. Даже когда изображает хитрость, — делает это в дозволенных местах и в известных пределах. А иначе почему, по вашему, наши белорусские маневры так всех возмутили?

— Значит, вы считаете, что учения бесполезны?

— Нет, конечно. Учения нужны. Но они не скажут всей правды. Если вы напишите устав, сославшись на «опыт маневров», никто к нему серьезно относится не будет. Все понимают — на маневрах можно что угодно изобразить, какой результат начальству нужен, такой и будет показан. Только реальная война может быть настоящей школой. Только так!