За ночь металл покрылся капельками росы, и теперь в лучах пробивающегося солнца чугун казался маслянисто-черным, живым. Труба, сложенная из кирпича на скорую руку, но прочно, тянулась к небу, как указующий перст.
— Архип! — крикнул я, продираясь сквозь толпу. — Я же велел оцепить!
Кузнец, уже перемазанный сажей, выглянул из-за котла. Вид у него был торжественный и немного безумный, как у жреца перед жертвоприношением.
— Так гоняем, Андрей Петрович! А они лезут! Им же интересно, что за чудо-юдо такое.
— Семён! — я повернулся к бригадиру, который стоял чуть в стороне от машины. — Убери людей. На десять саженей. Если котел рванет, тут половину посечет осколками и кипятком.
Он кивнул, и его зычный голос перекрыл гул толпы:
— А ну, разойдись! Кому сказано! Отойди на десять шагов, мать вашу! Кто ближе подойдет — плетей получит!
Казаки начали теснить народ. Мужики ворчали, но отходили, пятясь и не сводя глаз с железного монстра. Страх перед неизвестным боролся в них с деревенским любопытством.
— Ну что, — я подошел к топке. — Пора.
Архип перекрестился широким крестом.
— С Богом, Андрей Петрович.
Я кивнул Сеньке, нашему новоиспеченному кочегару.
— Поджигай.
Сенька, дрожащими руками, сунул пучок горящей бересты в жерло топки, прямо на подготовленную растопку из сухих щепок. Огонь лизнул дерево, занялся весело и жадно. Потянул дымок — сначала сизый, неуверенный, потом, когда тяга схватила его, он пошел плотной струей в трубу.
— Дрова давай! — скомандовал Архип.
В топку полетели сухие поленья. Гудение внутри котла нарастало. Это был звук просыпающегося зверя. Равномерный, низкий гул, от которого вибрировал воздух.
— Вода греется, — констатировал я, глядя на водомерное стекло. Уровень был в норме.
Началось томительное ожидание.
Толпа затихла. Слышно было только потрескивание дров и тяжелое дыхание котла. Люди ждали чуда или катастрофы. И, честно говоря, я не знал, чего они хотят больше.
Я не сводил глаз с манометра. Этот прибор, заказанный вместе с машиной, был для местных самой загадочной деталью. Круглый циферблат, стрелка за стеклом.
— Смотри, — шепнул кто-то в первом ряду. — Ус зашевелился!
Стрелка дрогнула. Она оторвалась от нулевой отметки и медленно, лениво поползла вверх.
— Давление пошло, — сказал я тихо, больше для себя. — Одна атмосфера.
Архип стоял рядом, сжимая в руке масленку так, что костяшки побелели.
— Андрей Петрович, а если… если трубки не выдержат?
— Выдержат. Мы их на совесть крутили.
Две атмосферы.
Котел начал издавать новые звуки. Где-то внутри булькало, шипело, металл потрескивал, расширяясь от жара. Из предохранительного клапана вырвалась первая струйка пара, белая и злая.
Толпа ахнула и шатнулась назад.
— Спокойно! — крикнул я, не оборачиваясь. — Так и должно быть! Это он дышит!
Три атмосферы.
— Уголь давай! — скомандовал я. — Пора кормить по-настоящему.
Сенька, уже осмелевший, подцепил лопатой черный, блестящий антрацит и швырнул его в топку. Пламя спустя несколько минут загудело басовито, яростно. Дым из трубы повалил черный, жирный.
Четыре атмосферы. Рабочее давление.
Я подошел к главному вентилю. Большой бронзовый маховик, отполированный до блеска. Сейчас он отделял сжатую ярость пара от холодного покоя цилиндра.
Руки вспотели. Я вытер их о штаны.
— Ну, Архип… Смотри в оба. Если что-то застучит — ори.
Я положил ладонь на вентиль. Металл был горячим.
— От винта! — крикнул я по старой, еще той, из будущего, привычке.
И повернул колесо.
Пш-ш-ш-ш!
Пар со свистом, похожим на удар кнута, рванулся в паровую магистраль. Трубы вздрогнули. Где-то на стыке сифоннуло — выбило маленькую струйку, но это было неважно.
Пар ударил в золотник, прошел в цилиндр и навалился на поршень.
Машина скрипнула. Тяжело, натужно, словно жалуясь на то, что ее разбудили.
Шатун дернулся. Маховик — эта огромная чугунная громадина — сдвинулся на пол вершка. Потом еще на один.
— Давай, родная… — шептал я. — Давай, не ленись…
Поршень прошел мертвую точку. Золотник переключился. Пар ударил с другой стороны.
Пых!
Выхлоп отработанного пара вырвался из трубы белым облаком.
Маховик сделал пол-оборота. Потом полный оборот.
Пых-шшш… Пых-шшш…
Она набирала ход. Сначала медленно, неохотно, но с каждым тактом, с каждым толчком поршня инерция маховика росла.
Чух-чух-чух…
Ритм. Появился ритм. Железное сердце забилось.
— Пошла! — заорал Архип, бросая шапку оземь. — Пошла, родимая!
Маховик превратился в размытый круг. Шатун замелькал, сливаясь в стальную молнию. Машина задрожала мелкой, рабочей дрожью, но фундамент держал крепко.
Чух-чух-чух-чух!
Звук был громким, властным. Он перекрывал шум ветра, гомон толпы, даже мои собственные мысли. Это был не стук топора и не скрип телеги. Это был голос новой эпохи. Механический, неумолимый, мощный.
Я стоял, оглушенный этим ритмом. Для меня это была музыка. Симфония прогресса. Я знал, что этот звук изменит здесь всё. Он заменит сотни спин, согнутых над тачками. Он выкачает воду из самых глубоких шурфов. Он даст нам металл.
Толпа молчала. Люди стояли, открыв рты, глядя на вращающееся колесо. Они видели, как железная махина, не имеющая ни души, ни мышц, работает сама по себе, пожирая лишь черный камень и воду.
Кто-то начал креститься. Кто-то, наоборот, подошел ближе, завороженный мощью.
— Работает… — прошептал Семён, подойдя ко мне. Он смотрел на машину с уважением. — Сила-то какая, Андрей Петрович… Это ж сколько лошадей надо, чтоб так крутить?
— Двадцать пять, Семён. Двадцать пять неутомимых, железных коней, которые не просят овса и не устают.
Я подошел к машине, положил руку на теплую станину, чувствуя вибрацию.
— Сбавляй обороты! — крикнул я Архипу. — Проверим на малом ходу!
Кузнец, сияя, как начищенный пятак, чуть прикрыл вентиль. Ритм замедлился, стал более отчетливым, тяжелым.
Пых… Пых… Пых…
Я повернулся к людям. Их страх уходил, уступая место пониманию. Они видели не дьявола, а помощника.
— Вот так, мужики! — крикнул я, перекрывая шипение пара. — Вот так мы теперь работать будем! Не горбом, а умом!
В ответ раздался неуверенный, но нарастающий гул одобрения. Кто-то свистнул, кто-то гаркнул «Ура!».
Я посмотрел на манометр. Стрелка стояла как влитая. Четыре атмосферы.
Мы сделали это. Мы запустили сердце нашей будущей империи. И теперь оставалось только прицепить к этому сердцу руки — насосы, дробилки, станки.
— Архип, — сказал я, наклоняясь к уху кузнеца. — Следи за смазкой. Греется подшипник на валу. Видишь, дымок пошел?
— Вижу, Андрей Петрович! Сейчас поправим!
Я отошел в сторону, давая мастеру работать. Ноги слегка дрожали от отхлынувшего адреналина.
* * *
Когда машина вышла на рабочий режим и маховик превратился в смазанный серый диск, я дал отмашку Семёну. Тот, кивнув казакам, начал разгонять зевак. Впрочем, разгонять особо не пришлось — люди отступали сами, опасаясь подходить к ревущему зверю. Остались только те, кто нужен был для дела: Архип, Сенька, Семён и бригада плотников.
— Глуши! — крикнул я, перекрывая гул. — Теперь дело за малым — запрячь эту кобылу.
Архип перекрыл вентиль. Пар перестал бить в цилиндр, и инерция маховика еще долго крутила вал, пока машина, наконец, не замерла с тяжелым, усталым вздохом.
— Ремень! — скомандовал я.
Мы заранее подготовили трансмиссию. Никаких зубчатых передач — слишком сложно и дорого для первого раза. Старый добрый плоскоременный привод. Широкий, в ладонь толщиной, кожаный ремень, сшитый из нескольких слоев бычьей шкуры. Дорогое удовольствие, но цепи здесь не выдержат, а пенька сгорит от трения.
Один конец ремня накинули на широкий шкив, насаженный на вал машины рядом с маховиком. Другой — на приемный шкив главного вала насосной.
