Насосная стояла рядом — высокий сруб, под которым уходил вниз, в темноту шахты, ствол главного водоотлива. Раньше там ходили по кругу две лошади, вращая ворот, который через систему шестерен и кривошипов двигал штанги насосов. Лошади уставали, спотыкались, требовали смены каждые четыре часа.
Теперь лошадей вывели. Ворот разобрали. Вместо него Архип смонтировал вал с кривошипом, напрямую связанный с нашей машиной.
— Натягивай! — командовал Архип.
Мы сдвинули машину по салазкам на пару вершков назад, натягивая ремень как струну. Затянули болты намертво.
— Ну, с Богом, — выдохнул Семен, бригадир «Змеиного», глядя на эту конструкцию с недоверием. — Не порвет?
— Кожа крепкая, — буркнул Архип, вытирая руки ветошью. — Главное, чтоб штанги в шахте не лопнули. Там же глубина — саженей двадцать. Столб воды давит — страсть.
Я проверил натяжение ремня. Звенит.
— Сенька, давай пару!
Снова загудела топка, снова стрелка манометра поползла вверх. На этот раз мы стартовали осторожнее. Я открывал вентиль по миллиметру, чувствуя, как пар упирается в поршень, встречая сопротивление всей массы воды в трубах.
Машина напряглась. Ремень скрипнул, натянулся до предела. Маховик дернулся, но не провернулся.
— Давай, родная, — прошептал я. — Толкай!
Я открыл вентиль еще чуть-чуть.
Пш-ш-ш!
Поршень сдвинулся. Медленно, с натугой, преодолевая чудовищную массу воды. Шкив провернулся. Ремень, проскальзывая и дымясь от трения, зацепил колесо насоса.
Скрип! Бам!
Это штанги в шахте пошли вниз.
Вверх-вниз. Вверх-вниз.
Первый оборот прошел тяжело. Второй — легче. Машина, почувствовав ритм, начала набирать обороты.
Чух-чух-чух…
И тут из сливной трубы, выведенной в сточную канаву, ударил поток.
Это была не струйка, которую выдавал конный привод. Это был водопад. Мутная, ржавая вода, смешанная с песком и илом, хлестала с такой силой, что размывала края канавы.
— Гляди! — заорал Семен, хватая меня за рукав. — Гляди, Андрей Петрович! Как хлещет!
Мы стояли и смотрели, как машина, мерно попыхивая паром, делает то, на что раньше уходил труд десятка людей и четверки лошадей. Она не потела, не просила овса, не останавливалась передохнуть.
— Замерь уровень! — крикнул я Семену. — Беги к шурфу!
Бригадир метнулся к срубу. Вернулся через пять минут, глаза по полтиннику.
— Уходит! Вода уходит на глазах! Мы так за неделю до сухаря дойдем!
— Не за неделю, Семен. За два дня.
Я подошел к машине. Она работала ровно, без надрыва. Двадцать пять лошадиных сил. Теперь я видел их воочию. Это была мощь, способная свернуть горы.
Но гонять такую махину только ради воды было расточительством. У нас оставался запас мощности. Маховик крутился слишком легко.
— Архип! — позвал я кузнеца. — Глуши пока. Надо перекурить и подумать.
Пока машина остывала, мы собрали совет прямо на бревнах у кочегарки. Я достал уголек и набросал на доске схему.
— Смотрите, мужики. У нас есть вал. Он крутится. Сейчас мы забираем силу только с одного шкива. Но вал длинный. Мы можем насадить на него еще шкивы.
Я нарисовал еще два круга рядом с первым.
— Архип, помнишь, мы вентилятор делали? Деревянный, для горна?
— Помню, — кивнул кузнец. — Хорошо дует, только крутить его замучаешься.
— Так вот. Мы сделаем такой же, только больше. И железный. Поставим его здесь, в пристройке. И от вала кинем ремень.
— Это зачем? — не понял Семен.
— Чтобы воздух в печи гнать, — пояснил я. — Мы же плавить будем? Будем. Мехами качать — людей гробить. А тут — вертушка крутится, воздух по трубам идет, жар в печах такой будет, что чугун как вода потечет.
Архип почесал в затылке.
— Дело говорите. Только кожух нужен будет плотный, чтоб не сифонило.
— Сделаем из жести. И еще… — я посмотрел на отвалы породы, которые высились горами вокруг шахты. — Тачки. Семен, сколько твои мужики тачек за смену вывозят?
— Ну, ежели жила богатая, то сотню, может, полторы. Спины ломают, Андрей Петрович. В гору толкать тяжело.
— А мы не будем толкать. Мы будем тянуть.
Я нарисовал на схеме длинный трос, перекинутый через блок.
— Архип, сделаешь барабан. Насадим его на тот же вал, но через муфту. Знаешь, как на мельнице жернова отключают? Рычаг нажал — барабан крутится, трос наматывает. Вагонетку с породой из шахты вытянул — рычаг отпустил, барабан встал.
Глаза у мужиков загорелись. Они начали понимать. Одна печь, одна труба, один кочегар — а работа идет везде. И вода качается, и воздух дует, и грузы едут.
— Это ж… — Семен снял шапку и вытер пот со лба. — Это ж мы так весь «Змеиный» перекопаем за месяц.
— Перекопаем, Семен. И до богатых песков доберемся, которые под водой лежат. Тех самых, до которых Рябов добраться не мог.
— Андрей Петрович, — Архип вдруг стал серьезным. — А если ремни порвет? Или вал скрутит? Нагрузка-то ого-го.
— Значит, будем делать крепче. Будем учиться. Но назад дороги нет. Видели, как вода хлещет? Вот так и золото пойдет. Рекой.
Мы просидели до вечера, рассчитывая диаметры шкивов и длины ремней. Архип уже прикидывал, где взять кожу, Семен планировал, как переложить направляющие для вагонеток под новый подъемник.
* * *
Успех пьянит. Успех заставляет поверить, что ты схватил Бога за бороду, а физику — за хвост. Когда первая паровая машина на «Змеином» вышла на рабочий режим и начала качать воду так, что старые шурфы осушились за два дня, в глазах моих людей загорелся огонь. Не тот, что в печи, а тот, что движет прогресс. Азарт.
Но азартнее всех был Архип.
Кузнец ходил вокруг работающего «тульского зверя» кругами, как кот вокруг сметаны. Он щупал нагревшийся цилиндр, слушал стук клапанов, прикидывал на глаз зазоры. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки, смазанные не салом, а дерзкой мыслью: «А чем мы хуже?».
— Андрей Петрович, — начал он однажды вечером, когда мы сидели в пристройке у машины, греясь у остывающего котла. — Машина добрая. Слов нет. Но ведь сложная, зараза.
— Сложная, — согласился я. — Зато надежная.
— Надежная-то надежная… — Архип поскреб в затылке пятерней, черной от угольной пыли. — Только вот ждали мы её месяц. И денег отвалили вы — страсть. А ну как сломается что? В Тулу опять писать?
Архип бил в самую точку. Зависимость от запчастей была моим ночным кошмаром.
— И что ты предлагаешь?
— А то, — кузнец хитро прищурился. — Что ежели мы сами? Ну, не такую здоровую, конечно. Попроще. Для лесопилки, скажем. Или чтоб только воду качать.
Я посмотрел на него с интересом.
— Сами? Архип, ты цилиндр чугунный отлить сможешь? Без раковин, без свищей? У тебя вагранки нет, у тебя горн кузнечный.
— Чугун не смогу, — честно признался он. — Температуру не дам. А вот бронзу… Бронзу мы, Андрей Петрович, лить умеем. Колокола ведь льют? А чем цилиндр не колокол, только без языка и стенки потолще?
Идея была безумной. Бронзовый цилиндр паровой машины. Дорого? Безусловно. Медь и олово стоили денег. Мягче чугуна? Да, износ будет быстрее. Но зато бронза плавится легче, обрабатывается проще и не ржавеет. Для кустарного производства в тайге — это был выход.
— А поршень? — спросил я, уже включаясь в игру. — Поршень тоже лить будешь? Его же притереть надо так, чтоб комар носа не подточил.
— А вот тут, Андрей Петрович, мне ваша помощь нужна. Вы сказывали про станок… Токарный. Чтоб железо грыз.
Я улыбнулся. Круг замкнулся. Машина должна родить машину.
— Будет тебе станок, Архип. Энергия у нас теперь есть.
На следующий день работа в кузнице закипела с новой силой. Мы не просто чинили кайла и лопаты — мы строили первый в этой тайге машиностроительный цех.
Я начертил схему токарного станка. Примитивного, как топор, но функционального. Станина из дубовых брусьев, окованных железом. Передняя бабка с валом на подшипниках скольжения (баббит мы выплавили из старых ложек и подшипников разбитых телег). Задняя бабка с винтовым упором. И суппорт — самое сложное.
