— Резец должен ходить ровно, — объяснял я Архипу, чертя углем на верстаке. — Руками не удержишь, когда сталь резать будем. Нужны винты. Длинные, с ровной резьбой.
— Винты сделаем, — кивнул Архип. — Плашку найдем. А вот чем крутить будем?
Мы протянули вал от главной паровой машины через стену, прямо в кузницу. Система шкивов и ремней, которую мы городили два дня, выглядела страшновато — кожаные ленты хлопали, деревянные колеса скрипели, но вращение передавалось.
Когда Архип впервые зажал в патрон (грубый, четырехкулачковый, выкованный вручную) бронзовую болванку и подвел резец, я затаил дыхание.
Визг металла резанул по ушам. Стружка — золотистая, горячая — брызнула веером.
— Режет! — заорал Сенька, прыгая вокруг станка. — Гляди, Архип Игнатьич, как масло режет!
Поверхность болванки становилась гладкой, блестящей. Это была победа. Первая победа над материей с помощью механической силы, а не мускульной.
Теперь дело было за литьем.
Мы сделали опоки из деревянных ящиков. Формовочную землю готовили по моему рецепту: песок, глина и угольная пыль. Модель цилиндра Архип вырезал из липы, тщательно шлифуя каждый миллиметр.
— Литник делай выше, — советовал я, глядя, как он трамбует землю. — Чтобы давление металла было. И выпоры не забудь, иначе газы порвут форму.
Плавили в тиглях, в усиленном горне. Дули тем самым вентилятором, который теперь крутила паровая машина. Жар стоял такой, что брови опаляло за метр.
— Готово! — крикнул Архип, глядя на цвет расплава. — Лей, ребята!
Двое подручных подхватили тигель длинными щипцами. Жидкая бронза, светящаяся оранжевым, потекла в форму. Шипение, дым, запах горелой земли.
— Ну, Господи благослови, — прошептал кузнец, вытирая пот со лба.
Остывало долго. Мы ходили вокруг, не решаясь разобрать форму раньше времени. Когда наконец разбили землю и вытащили отливку, она была шершавой, черной от нагара, но целой.
— Звенит? — спросил я.
Архип стукнул по цилиндру молотком.
— Дзынь! — ответила бронза чистым, высоким звуком.
— Звенит, — расплылся в улыбке кузнец. — Нет трещин.
Следующая неделя прошла в визге и скрежете. Мы протачивали цилиндр изнутри. Расточного станка у нас не было, поэтому пришлось извращаться: закрепили цилиндр на суппорте токарного, а в патрон зажали длинную штангу с резцом. Точность была… ну, скажем так, плюс-минус лапоть по нынешним меркам, но для тихоходной машины — сойдет.
Поршень выточили из чугунной чушки, которую нашли в запасах. Кольца сделали стальные, пружинные.
И вот настал день сборки.
Наш «первенец» выглядел неказисто. Бронзовый цилиндр сиял как самовар, станина была деревянной, маховик — снятым с какой-то старой молотилки. Кривошип Архип выковал вручную, и он был слегка кривоват, но крутился.
Мы поставили это чудо техники на верстак. Подвели пар от большого котла гибким медным шлангом.
— Ну, Архип, открывай, — скомандовал я.
Кузнец повернул краник.
Пшшш… Чпок! Пшшш… Чпок!
Машина чихнула, плюнула конденсатом и… застучала.
Тук-тук-тук-тук…
Она работала! Маленькая, смешная, трясущаяся на деревянной раме, но она работала! Маховик раскручивался, шатун мелькал.
— Пять лошадей, не больше, — оценил я на глаз. — Но для лесопилки хватит.
Архип стоял, глядя на свое творение, и в глазах его стояли слезы. Он, простой мужик, кузнец, своими руками создал сердце, которое билось от пара.
— Мы теперь сами, Андрей Петрович? — спросил он тихо. — Сами можем?
— Сами, Архип. Сами.
Мы тут же приладили к валу «малыша» шкив и накинули ремень на циркулярную пилу, которую я привез еще в прошлый раз, и хотел опробовать на тульском двигателе, но всё никак не мог запустить.
Вжик! — диск пилы превратился в размытую полосу.
Сенька поднес доску. Вжииииу! — и ровный, чистый рез отделил кусок дерева. Запахло свежей смолой и опилками.
— Вот тебе и доски на опалубку, — сказал я. — И на полы в бараках. И на мебель.
— А еще насос можно, — загорелся Архип. — Маленький. Чтоб воду в баню качать, а то бабы ведрами таскают, жалуются.
— И насос сделаем. Теперь всё сделаем.
Вечером, сидя в конторе и слушая донесения по радио (на «Каменном» нашли новую жилу, на «Виширском» — всё спокойно), я думал о том, что мы перешли черту. Мы перестали быть просто потребителями техники. Мы стали творцами.
Пусть наши машины были грубыми, пусть бронзовые цилиндры изнашивались быстрее чугунных (мы уже планировали лить сменные гильзы), но это было наше производство. Независимое.
Мы отлили еще три цилиндра. Архип вошел во вкус, начал экспериментировать с золотниками, пытаясь упростить механизм. Он придумал качающийся цилиндр — примитивную схему, где сам цилиндр качался на оси, открывая и закрывая окна для пара. Никаких золотников, никаких эксцентриков. Просто и гениально для мелких нужд.
Я смотрел на него и понимал: вот она, настоящая сила. Не в золоте, не в паровых котлах из Тулы. А в людях, у которых в глазах горит огонь познания.
* * *
— Степан, — сказал я управляющему, зашедшему с отчетом. — Пиши письмо губернатору.
— Опять? — удивился тот. — Вроде всё решили.
— Нет. Напиши, что мы готовы взять заказ. На поставку пиломатериалов. И… — я усмехнулся, — скажи, что мы рассматриваем возможность производства мелкой механизации для нужд губернии.
Степан выронил перо.
— Андрей Петрович… Вы что, производство машин собрались налаживать?
— А почему нет? У нас есть уголь. У нас есть бронза. У нас есть Архип. И у нас есть пар. Остальное — дело техники.
Я посмотрел в окно, где над кузницей поднимался дым — не черный, угольный, а сизый, рабочий. Там Архип уже готовил новую форму.
Глава 23
Эйфория от запуска первых паровых машин начала оседать, словно угольная пыль на снегу, обнажая под собой серую, неприглядную реальность. Восторг Архипа и пары смышленых парней вроде Сеньки — это одно. Но молчаливые, исподлобья брошенные взгляды сотен других мужиков — совсем другое.
Я чувствовал это напряжение кожей. Оно висело в воздухе так же густо, как дым из заводской трубы. Люди шептались. На перекурах, в бараках перед сном, у колодцев. «Железный черт», «дармоед паровой», «барин нас со свету сживет».
Они боялись. И их страх был понятен. Веками их деды и прадеды знали одну истину: чтобы есть, нужно работать руками. Спиной. Жилами. И тут появляется нечто, что делает эту работу быстрее и лучше, не требуя ни каши, ни сна, ни жалования. Простая крестьянская логика подсказывала им единственный вывод: если железяка делает работу за десятерых, то девятерых выгонят за ворота подыхать с голоду.
Я знал историю. Я помнил луддитов, разбивавших ткацкие станки в Англии. Я знал, чем заканчиваются подобные страхи, если их не купировать. Сначала шепот, потом поломка «случайно» упавшим ломом, а потом — красный петух в кочегарку.
Нужно было действовать на опережение.
Я заметил первые признаки на четвертый день после запуска.
Мужики собирались кучками у бараков, разговоры велись вполголоса, но взгляды, которые они бросали в сторону паровой машины, были настороженными. Не восхищенными — настороженными. Даже Семен, мой бригадир, надежный как скала, выглядел задумчивым.
— Что там у них? — спросил я его, когда тот проходил мимо конторы.
Он поморщился.
— Да бормочут, Андрей Петрович. Про машину вашу. Говорят, что железная она, не устает, не спит. Что купцу нашему теперь люди не нужны. Что выгонит он их к чертовой матери, как только эти железные черти всю работу сделают.
Я выругался про себя. Страх — это зараза. Он распространяется быстрее холеры и душит крепче петли.
— Кто начал? — спросил я жестко.
— Да кто ж его знает. Шнырь один говорил вчера, что в Туле когда машины такие появились — половину завода разогнали. Теперь все боятся.
Если я не остановлю этот страх сейчас, завтра у меня будет бунт. Не открытый, с вилами и факелами, но тихий, саботажный. Поломки, кражи, побеги. А это смерть всему, что я строю.
