Руку она подала без задержки, однако пальцы оказались непривычно ледяными. И судя по ее мрачному лицу, Элен злилась.
С первыми аккордами мы прошли положенные фигуры в молчании. Краем глаза я отмечал Юсуповых, Фигнера у галереи, Екатерину Павловну. Все занимались своими делами. И все равно свербело мерзкое чувство, что я стою у стола с опасным камнем.
— Сегодня тебя передают из рук в руки, — произнесла Элен, едва рисунок танца позволил говорить тише. — Редкое зрелище.
— Ты сердишься.
— Да.
Вот так. Даже не улыбнулась.
— На меня?
— И на тебя, и на себя.
Хотелось отшутиться, но я прикусил язык. В ее голосе сквозила обида.
— Танец с Роксандрой — обычная благодарность.
— Знаю.
— И все равно злишься?
— Откажи ты ей, я бы разозлилась еще сильнее.
Сбившись с шага, я внимательно посмотрел на партнершу. Элен заметила заминку, но бровью не повела. Умеет все же она удивлять.
— Не ожидал.
— Ты сегодня многого не ожидал, Григорий Пантелеевич.
— Объясни.
Она выждала, пока мы разминемся со слишком любопытной парой.
— Роксандра Скарлатовна слишком умна для роли простой девицы на смотринах. Открытой посланницей Марии Федоровны она тоже выступать не стала, хотя и поначалу была ей, но потом ты ее заинтересовал. Но важно не это, а то, что ее пути ведут в круг императрицы Елизаветы Алексеевны: благотворительные дела, иностранные семьи. Эти дамы открывают любые двери без официальных бумаг. Отмахнешься от такой женщины — выставишь себя круглым невежей.
В груди начало подниматься раздражение.
Моя изначальная версия казалась логичной, Мария Федоровна делает старый, понятный ход, присылает подходящую женщину, вяжет танцем. Фигнер копал в ту же сторону, но сейчас передо мной разворачивали схему на порядок тоньше. Еще и неприятнее.
— Сперанский так считает?
— Поручений передавать тебе слова он не давал. Если ты об этом.
— Я спрашиваю о сути.
— Да. Прямого приказа от вдовствующей императрицы могло и не быть. Зачем марать руки, если можно воспользоваться любым итогом? Сама дорожка проложена через Гурьеву. Умная женщина помогла умному мастеру, затем попросила танец. Разве можно обидеть такую даму?
Я промолчал. Логично.
Гурьева, значит. Женские сети. А Мария Федоровна стрижет купоны, оставаясь в стороне. Сперанский оценивает эту паутину как изящный метод управления.
— Меня обложили со всех сторон, — хмыкнул я.
— Наконец-то.
Прозвучало тихо, без насмешки, видать устала ждать моего прозрения. Но я все же не искусен во всех этих интригах, как бы мне не хотелось уметь не влипать в подобное.
— Юсупов уже поминал Отряд.
— Как отец Бориса и человек света, и в этом он прав. Только это вершина.
— А что под ней?
Элен подняла глаза.
— Тебя отвлекают.
Я повел ее дальше по кругу. Хотелось остановиться посреди зала и потребовать нормального разговора, но правила света непреклонны, ведь самые важные вещи обсуждаются там, где нельзя повысить голос.
— От чего?
— От действительно важного, людей, машин, полигона. Архангельское перестало быть загородной мастерской, молодежь там учится иначе думать о войне.
Я что-то не понимаю. Что, уже все мои тайные проекты становятся достоянием общественности? Да быть того не может.
По привычке захотелось списать все на женскую ревность. Элен сама призналась в ней, значит, могла сгущать краски, транслировать паранойю Сперанского, колоть мою гордость из-за Роксандры. Удобно же.
Но что если я чего-то не знаю?
— Продолжай.
— С момента твоего приезда тебе постоянно подбрасывают задачи на самолюбие. Пари с Марией Федоровной. Загадка с камнем, бросающая вызов мастеру. Роксандра с ее манерами, амбиции.
— Ты говоришь так, будто вся моя жизнь — это раскрытая книга для любого в этом зале.
— Не для любого. Только для ключевых фигур.
Вот так, значит. Я наивно думал о секретности, ведь что на тверском заводе, что в Архангельском, да и у меня в поместье — охрана была на должно уровне. Так мне казалось.
Получается, меня не тащили на аркане, мне технично подкидывали вызовы, перед которыми пасовал здравый смысл. Хотел доказать императрице независимость Саламандры? Пожалуйста. Зачесались руки на уникальный камень? Держи. Купился на манеры умной фрейлины? Сам виноват. По отдельности — цепочка случайностей. А вот вместе…
Пока я тешил ремесленную гордыню, серьезные люди спокойно приценивались к моему Отряду?
— Откуда эти мысли?
— Сперанский, Юсуповы. И собственные глаза — они видят больше, чем тебе хотелось бы.
— И что они видят?
Ритм дыхания Элен на секунду сбился.
— Что рядом с тобой скоро не останется свободного места.
— Элен…
— Брось. Я говорю это не для жалости.
Она злилась, ревновала до зубовного скрежета, но выдавала анализ. Даже сквозь личную боль она думала о деле.
— Отряд — это то, что определит твое будущее, — продолжила девушка. — И если ты продолжишь бегать за красивыми светскими задачами, судьбу проекта решат без тебя.
Жестко.
Фигура вальса развела нас и свела снова.
— Сперанский считает, что меня отвлекали от Отряда?
— Он уверен: тебя использовали и отвлекали маневрами о женитьбе, использовали гордыню мастера.
— Точно сказано.
— Его слова.
— А твои?
— Мы ходим по краю.
Стало как-то не по себе.
— В чем именно опасность?
— Ты ждешь прямого нападения. А это банальная подготовка. Дождутся, пока Отряд встанет на ноги, — и аккуратно переведут твое дело в правильные государственные руки.
Крыть было нечем.
Я рассчитывал, что мой проект переживет сословную дурь и войну. Идиотизм. Отличную систему не обязательно ломать, ее можно плавно задушить в объятиях, обвешать нужными людьми и кураторами.
Музыка шла к финалу, я выровнял дыхание. Приходилось держать лицо — зал не виноват, что меня только что приложили моей же гордыней.
Хотел быть умнее двора, играть будущим знанием, а в итоге позволил дергать себя за ниточки ремесленного тщеславия. Аккуратно, через то, что я сам в себе уважал.
— Надеюсь ты вывалила все это из ревности, — буркнул я.
Она вскинула подбородок:
— Будь это только ревность, я бы молча дождалась твоей ошибки с Роксандрой. Но если у тебя отберут Отряд…
Обычная женщина с удовольствием наблюдала бы, как я перевариваю сказанное. Но не Элен.
Рисунок вальса развел нас в стороны. Дежурный поклон чужой даме, два шага, снова беру руку Элен. В голове тем временем крутилась рулетка: кто бывал в Архангельском? Кто мог донести о стрельбе? Что успел наболтать в письмах Борис, о чем догадался Беверлей, сколько услышал Толстой и как все это сложил Сперанский?
Губы Элен едва шевельнулись:
— Думаешь только об Отряде? Бери шире.
Я скосил глаза.
— Куда уж еще шире?
— Государь знает, что ты возишься с винтовками.
Да чтоб тебя…
Кажется, я не сбился с шага. Скажи мне, Элен, что это шутка.
— Кто донес?
— Имен лучше не называть.
— Элен…
Она уловила мой тон.
— Сперанский избегает прямых приказов. Я поймала обрывок разговора, но его хватило.
Очередное расхождение, какая-то девица одарила меня улыбкой, я автоматически поклонился, подавляя желание стукнуть кого-нибудь. Ноги машинально выписывают кренделя.
На сближении Элен снова заговорила:
— Подробностей у них нет.
— Тогда что у них есть? Я планировал, что и ты ничего об этом не знаешь.
Она иронично улыбнулась. Кто все разболтал? Толстой? Фигнер? Сам Борис?
— Слухи об опытах с дальним выстрелом, подозрения о полном отсутствии порохового дыма. И твое явное нежелание хвастаться результатами. Императору этого вполне достаточно.
Первой вспыхнула дикая злость на Элен. Я убеждал себя, что она ревнует, поэтому таскает сплетни от Сперанского и так бьет исподтишка.
Вот только злиться следовало на себя.
