Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

— Неужели? — брови поползли вверх. — Я полагал, у искусства нет границ.

— У искусства — да. Но вы… вы украли у нас, поэтов, монополию на чудо. — Горькая усмешка искривила его губы. — Мы тратим годы, шлифуя рифмы, чтобы заставить сердце дрогнуть. Вы приходите с резцом и добиваетесь того же эффекта за пять минут. Это… жульничество.

Вот оно. Корень проблемы. Я взломал кастовую систему. Технарь, ремесленник доказал, что эмоцию можно спроектировать, рассчитать и собрать, как часовой механизм. Для адепта «божественного озарения» это было святотатством. Десакрализация творчества в чистом виде.

— Берегитесь, Григорий, — добавил он, отступая и возвращаясь к громкому, светскому тону. — Боги ревнивы. Они не любят, когда смертные лезут в их цех по производству душ.

— Приму к сведению.

Вяземский растворился в толпе. Раунд остался за мной, но война явно перешла в новую фазу. Из выскочки я превратился в идеологического врага. Жаль. Я думал мы разошлись бортами на нейтральных позициях.

Времени на рефлексию не дали. Кто-то из гостей распахнул балконную дверь, впуская в душный зал струю морозного воздуха. Температура у столика с «Лирой» резко скакнула вниз. Термочувствительный сплав лепестков среагировал мгновенно: бутон, только что раскрытый от тепла ладоней, дрогнул и начал медленно, с жалобным мелодичным вздохом сворачиваться, прячась от холода.

— Ах! — пронеслось по рядам. — Она чувствует! Ей холодно!

Эффект оказался ошеломительным. Случайность вдохнула в металл настоящую жизнь. Вокруг столика сгущалось пространство. Гости, осмелев, подходили вплотную, и в каждом жадном взгляде читался вопрос: «Что дальше?»

А что я мог предложить? У «Лиры» не было хозяина. Оставить себе? Глупо. Увезти обратно в мастерскую — значит признать вещь цирковым реквизитом. Подарить Вяземскому? Выглядело бы как изощренное унижение, да и не принял бы он.

— Продайте мне его! — выкрикнул молодой офицер.

— Нет, мне! Даю пятьсот рублей!

— Тысячу! — вступила дама в пунцовом.

Ситуация стремительно скатывалась в базарный торг. Недопустимо. Мой шедевр не должен уйти с молотка как мешок овса, в суете и криках. Это убило бы всю ауру вечера. Я искал глазами Толстого или Жуковского, но помощь пришла с неожиданной стороны.

Сквозь плотное кольцо гостей пробился молодой человек. Высокий, с копной темных волос и глазами фанатика Он излучал такую бешеную энергию, что люди невольно сторонились. Молодой граф Матвей Дмитриев-Мамонов, как я потом узнал. Один из богатейших людей империи, эксцентрик и, как помнится, будущий вольнодумец.

Вскочив на стул — неслыханная дерзость! — он взметнул руку вверх.

— Господа! — голос перекрыл шум. — Имейте совесть! Мы не на Апраксином дворе, чтобы торговаться, как старьевщики! Перед нами — явление искусства!

Зал затих. Мамонов, наслаждаясь эффектом, спрыгнул на паркет и подошел ко мне.

— Мастер, — поклон с преувеличенной почтительностью. — Ваше творение не может просто пылиться на полке. Оно должно принадлежать истории. Но и отдавать его первому встречному толстосуму — преступление.

Обведя взглядом присутствующих, он зажегся азартом игрока.

— Мы здесь, в салоне княгини, часто рассуждаем о благе Отечества. Предлагаю совместить приятное с полезным! Устроим аукцион! Здесь и сейчас!

По толпе пробежал ропот. Аукцион в частном доме? Для этой эпохи это звучало вызывающе, отдавало чем-то английским, клубным.

— Но не ради наживы! — повысил голос граф. — Мастер Саламандра доказал, что у металла есть душа. Докажем же, что она есть и у нас! Пусть победитель заберет «Лиру», а все вырученные средства мы направим… — секундная пауза для выбора цели, — в пользу воинов-ветеранов прошлых кампаний! Тех, кто проливал кровь за Империю и теперь забыт!

Гениальный ход. Мамонов одним махом превратил коммерческую сделку в акт патриотизма. Отказаться участвовать теперь означало расписаться в скупости и отсутствии гражданской позиции. Жаль только, что «Дом Саламандры» понесет убытки в виде материалов и моей работы. Правда, если слухи разбредутся по городу, то будем считать это вложением в рекламу.

— А я, — добавил он, хищно улыбнувшись, — буду первым, кто сделает ставку. И поверьте, господа, перебить ее будет непросто.

Зал одобрительно зашумел. Идея, замешанная на английском сплине и русском размахе, пришлась публике по вкусу. Я посмотрел на Мамонова с благодарностью. Он разрубил гордиев узел и превратил проблему в продолжение моего триумфа.

— Вы согласны, мастер?

— Безусловно.

Мамонов рассмеялся, хлопнув меня по плечу.

— О, не беспокойтесь! Уверен, часть суммы должна пойти в «Дом Саламандры» в счет расходов на материалы и труд мастера. Да и кажется мне, что итоговая сумма покроет расходы десятикратно. Ну что, господа! Кто готов доказать, что его любовь к искусству весит больше, чем кошелек соседа?

Схватив со стола костяной нож для бумаги, он ударил им по краю бокала. Хрустальный звон прозвучал как гонг.

Началось то, что можно назвать «благородным безумием». Аукцион под управлением азартного Мамонова мгновенно набрал обороты. Торговали ведь не вещь, а амбиции, шла ярмарка тщеславия, ставкой служило общественное признание.

Отойдя в тень колонны, я предоставил графу роль ведущего. Со стороны зрелище завораживало. Люди выкрикивали суммы, от которых у любого нормального человека закружилась бы голова.

— Пятьсот рублей! — бросил перчатку молодой корнет, явно желая впечатлить даму сердца.

— Тысяча! — лениво перебил тучный генерал, не отрываясь от бокала.

— Полторы! — вступил Нарышкин, охотник за диковинками.

Цены взлетали по спирали. «Лира» стояла на столе, а вокруг неё кипели страсти. Я ловил на себе завистливые и восхищенные взгляды. Теперь я был создателем самого желанного трофея сезона.

Мамонов, войдя в раж, подстегивал публику едкими комментариями. Круг претендентов сужался. Отсеивались те, для кого ставки стали неподъемными. Остались тяжеловесы. Сам граф не только вел торги, но и активно участвовал.

— Три тысячи! — рявкнул он, перебивая ставку Голицына. — Я заберу ее из принципа, подарю университету!

Казалось, победа за ним. Зал притих. Три тысячи ассигнациями за настольное украшение — сумма астрономическая. Мамонов обвел зал торжествующим взглядом, уже считая «Лиру» своей.

— Три тысячи раз… Три тысячи два…

— Четыре тысячи, — произнес бесцветный голос из глубины зала.

Все головы повернулись. В тени портьеры стоял неприметный господин в строгом сюртуке. Чей-то поверенный. Человек-функция, за чьей спиной всегда маячит огромная тень хозяина.

Мамонов нахмурился.

— Четыре с половиной! — вызов.

— Пять, — равнодушный ответ.

Зал выдохнул. Пять тысяч. Цена хорошего имения с душами. Мамонов побагровел. Он был богат, сказочно богат, но даже для него это был перебор за минутный каприз. Граф открыл рот для новой ставки, но разум — или уважение к противнику, которого он, кажется, узнал — взял верх.

— Пас, — резко бросил он, опуская костяной нож. — Ваша взяла. Пять тысяч! Продано! Кто же этот счастливый обладатель, способный перебить ставку Мамонова?

Поверенный вышел на свет, отвесив поклон мне, затем Мамонову.

— Мой доверитель просил сохранить инкогнито до окончания торгов, дабы не смущать общество. Лот приобретен для её сиятельства, княгини Татьяны Васильевны Юсуповой.

Татьяна Юсупова. Урожденная Энгельгардт, племянница Потемкина. Женщина-легенда, чье состояние превосходило казну некоторых европейских государств. Именно она ушла из салона в момент, когда начался аукцион. Я даже не обратил на нее внимания. Да и кто ж знал?

Думаю, дело было не в деньгах. По залу прошел шепот понимания. Юсупова была известна не как богачка, скупающая все блестящее, а как фанатичный коллекционер минералов. Её собрание камней соперничало с императорским, она разбиралась в геммологии лучше многих профессионалов.

Покупка «Лиры» Юсуповой была высшим знаком качества. Она оценила не только механику, но и сам камень — тот самый дикий, необработанный кварц, который я выбрал.