Сын помещика 11 (СИ) - Семин Никита

— Пойдем на воздух, — поманил он меня.

Мы вышли из дома Муравьева, накинув по пути пальто. Чуть прошлись по дорожкам, после чего адмирал остановился и посмотрел мне в глаза.

— Роман, я не знаю, что с тобой произошло, но ты изменился. Раньше ты радовался выступлениям, пусть и переживал, как все выйдет. А сейчас у тебя полное равнодушие. И это произошло после нашего посещения Тамбова. Но ведь там у твоей труппы был полный успех! Что случилось?

Вдохнув холодный воздух, я понял, что не смогу соврать Николаю Карловичу.

— В Козлове я говорил с Юрием Николаевичем Голицыным. Может, вы его знаете — это известный композитор с музыкальным образованием. Ознакомившись с моими песнями, он уверенно заявил, что я их украл…

— Чушь полная! — перебил меня адмирал. — Никто так не пишет. У кого бы ты смог это украсть? Или в его словах есть доля правды, что так на тебя повлияла? — прищурился он.

— Я вам уже говорил: мои песни — это озарение, — покачал я головой. — Но после разговора с господином Голицыным я понял, что в столице на меня начнут также давить. Обвинять в краже. Люди, посвятившие себя музыке, не будут верить в мое авторство. А ведь для меня музыка — всего лишь… — тут я пощелкал пальцами, подбирая слова. — Всего лишь увлечение. Я не собираюсь всерьез ей заниматься. Мое дело — развивать поместье, которое достанется от отца. Дело моего рода. Все остальное — лишь блажь и один из способов самовыражения. Я неплохо рисую, как вы знаете. Но опять же — не собираюсь посвящать себя живописи. И вот представьте — мы прибываем в Петербург, там выступаем, а потом на меня обрушивается волна критики…

— Ты хочешь вернуться домой? — напрягся Краббе.

— Я дал вам слово, и я его сдержу, — ответил я адмиралу. — Просто… я не знаю, правильное ли это было решение.

Адмирал ответил мне не сразу. Посмотрел вперед, на темное небо, с которого падал снег, о чем-то размышляя. И лишь спустя десять минут, когда я успел изрядно продрогнуть и хотел уже вернуться в дом, заговорил:

— Не мне тебя судить, Роман. Но скажи, а ты готов отступить? Просто из-за того, что не возникла трудность, а лишь предстоит? Ты всегда так поступаешь?

— Нет, конечно! — возмутился я. — Если бы дело касалось нашего поместья, или дорогих мне людей — то я бы дрался до конца. Да так и было уже, — тут я вспомнил ситуацию с Пелагеей и как за ней охотился князь Белов.

— Так что тогда изменилось? — повернулся ко мне Николай Карлович. — Ты действительно украл эти песни? У кого?

— Нет, — поджал я губы. — Я их не крал. Но и объяснения, как они появляются в моей голове… рационального, — поправился я, — у меня нет. Из-за чего я не чувствую себя уверенно.

— Тогда не переживай, — заявил Краббе. — Я тебя поддержу. Главное — чтобы ты сам не отступил от своих слов. Ты готов драться за свое творчество до конца? Невзирая на мнение толпы?

— Если вы в меня верите, то да, — твердо ответил я.

— Можешь на меня положиться, — кивнул мне адмирал. — И прекращай раскисать. В таком настроении у тебя ничего путного не выйдет.

После этих слов он направился обратно в дом губернатора, завершив наш разговор. Я тоже задерживаться не стал, поспешив за ним следом. Уже нагнав его в дверях, я все же решился и сказал:

— Николай Карлович. Вы просили еще одну песню в духе «Петропавловска», — Краббе замедлил шаг и повернулся ко мне. — Я давно уже кручу эту мысль и кое-какие наметки у меня есть. Пожалуй, я готов их вам представить… Когда мы вновь отправимся в путь.

Глава 21

30 ноября 1859 года

Дорога Рязань — Москва

— Я не собираюсь оправдываться за вчерашнее выступление, — первым делом заявил Григорий Лукьянович, когда наш караван сделал остановку. — Я предупреждал, что нужна репетиция, но ты отмахнулся! — обвинительно ткнул он в меня пальцем.

— Я собрал вас не для того, чтобы обсуждать вчерашний день, — оборвал я Тишкова.

— Внимательно тебя слушаем, — зыркнув предупредительно на нашего контрабасиста, сказал Ульян Игоревич.

— Столица все ближе и мы должны подготовить еще одну песню.

— «Идем на Восток»? — тут же уточнил старик Завадский.

— Нет. Эти строки я еще никому не показывал, — покачал я головой. — По своему стилю новинка больше похожа на «Петропавловск».

— А можно узнать ее название? — не удержался от вопроса Иван.

— «Гангут»*.

* — песня группы «Радиотапок»

Получив ответ, гитарист лишь удивленно в затылке зачесал. Ему это слово ничего не говорило. Как и другим мужикам из труппы. Тишков от них не отставал, а вот лицо Ульяна Игоревича озарилось узнаванием.

— Неужели мы будем петь про эту грандиозную победу нашего флота? — спросил он недоверчиво.

— Именно.

— И что за «Гангут» такой? — нахмурился Григорий Лукьянович.

— Полуостров в северных морях, — ответил ему Завадский вместо меня. — Там впервые наш флот заявил о себе на весь мир. До того сражения нас воспринимали в основном как сухопутную державу без собственного флота.

— Да, — кивнул я. — Сражение у полуострова Гангут — знаковое в нашей истории. Произошло при Петре Первом и открыло нам выход в Балтийское море и далее в Атлантический океан.

— Ты меня заинтриговал, Роман, — потер ладони Ульян Игоревич. — Если уж о битве за далекий форт ты такую песню написал, то что же здесь нас ждет?

— Вот сейчас все и узнаете. Держите ноты, — дал я старику и Тишкову тетрадные листы с моими записями.

Мужики нотной грамоте были не обучены, и им мне придется все объяснять «на пальцах».

Время остановки подошло к концу, и мы разошлись по каретам. Полноценную репетицию теперь устроим на длительном привале, а пока хотя бы наш контрабасист с барабанщиком смогут хоть немного вникнуть в то, что им предстоит играть. Дорога в столицу затянулась, но большая часть пути уже пройдена. Уже через неделю я увижу нынешний Петербург.

* * *

Дубовка. Усадьба Зубовых

Антон зашел в отчий дом с ощущением вины. Словно он набедокурил, а родителям за ним разгребать. Строгое выражение лица встречающей мамы лишь усиливало это чувство. Только отец смотрел на него благожелательно.

«Вроде не ругаются», — отметил Антон, желая найти хоть что-то позитивное в сложившейся ситуации.

— А где Дарья? — после того как поприветствовал родителей и они прошли в зал, спросил молодой офицер.

Софья Александровна тут же недовольно поджала губы, и за нее ответил отец.

— У Маргариты Игоревны — платье свадебное готовят. Лучше расскажи, как твои сослуживцы новость восприняли.

— Хохотали, будто я от службы уклоняюсь, — насупился Антон.

— Завидуют просто, — авторитетно заметил Владимир Михайлович. — Ты на них не обращай внимания. Сколько тебе дней отпуска дали-то?

— Семь, не считая дороги.

— И то славно, — покивал мужчина. — Тогда в воскресенье и повенчаем вас. С батюшкой уже все обговорено, приглашения мы тоже разослали. Все честь по чести проведем.

— А ты чего молчишь, мама? — не выдержал Антон и обратился к Софье Александровне.

— Ты моего мнения не спрашивал, когда на эту девицу залезал, — сварливо отозвалась она, — так чего сейчас-то интересуешься?

Антон смутился и замолчал. Видя плохое настроение жены, Владимир Михайлович позвал сына в свой кабинет. Благо, что в день приезда взял себе отгул, договорившись с начальником порта, и сейчас мог обстоятельно обо всем поговорить с Антоном.

Когда они зашли в кабинет, Антон решил снять свой мундир и повесить на стойку, прежде чем сесть в кресло.

— Жарко у вас натоплено, — улыбнулся он и не заметил, как из кармана мундира выпала фотокарточка с Анастасией Скородубовой.

Зато это увидел его отец и поднял ее.

— Почему ты носишь ее с собой? — удивился Владимир Михайлович.

— Все не выходит она у меня из сердца, — вздохнул Антон и протянул руку, чтобы забрать фотографию.