СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Широкоплечий:

— Кто скажет старой доярке, что работа сделана?

Синяя рубаха улыбнулся шире:

— Никто не скажет. Она сама услышит. По радио. Когда диктор задохнётся от волнения и скажет: «На жизнь такого-то совершено покушение…» Она поймёт. Нальёт себе чаю из термоса. Улыбнётся там, в своей пещере в горах. И скажет своим: «Теперь наша очередь».

Шляпа спросил последнее:

— А если не получится? Если он выживет?

Синяя рубаха смотрел на него долго, спокойно, без тени сомнения:

— Тогда получится в следующий раз. Или через раз. Или через десять. Пока не получится. Потому что другого пути уже нет. Он перешёл черту, которую не переходят живыми. Он продал то, что не продаётся ни за какие деньги мира. Теперь либо он уходит, либо мы все уходим вслед за ним — в лагеря, на виселицы, в безымянные ямы. Выбор сделан. Осталось только довести дело до конца.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко лает собака и скрипит телега мусорщиков.

Они доели яйца, собрали скорлупу и огрызки редьки обратно в газету. Синяя рубаха завязал узелок крепким узлом и спрятал под рубаху за пазуху. Седой встал первым, отряхнул штаны.

Один за другим они вышли через разные щели. Молодой вышел последним — оглянулся, убедился, что никого, и тоже растаял в темноте.

На улице уже совсем стемнело. Из соседней лачуги доносилась тихая мелодия — старый патефон крутил «Мо Ли Хуа». Голос певицы дрожал, пластинка была поцарапана, но песня всё равно лилась, грустная и красивая. Синяя рубаха остановился на секунду, послушал. Потом пошёл дальше.

До конца августа оставалось меньше месяца. Дел было ещё очень много: проверить оружие, договориться с стрелочником, купить билеты запасным людям, подготовить пути отхода, распределить деньги, которые остались от последнего перевода из Яньаня.

А в это самое время, в большом доме на другом конце города, человек в белом летнем кителе подписывал приказ о создании новой авиагруппы под китайским флагом, но с американскими пилотами и американскими самолётами. Он поставил подпись аккуратным почерком, отложил перо, потёр виски и подошёл к открытому окну. Янцзы текла мутно-жёлтая, пароходы гудели, уходя вниз по течению к Шанхаю.

Он смотрел на реку и думал, что история наконец-то повернулась в правильную сторону. Что Маньчжурия скоро вернётся без единого выстрела. Что американские кредиты и американские самолёты спасут страну. Что он сделал единственно верный выбор.

Он не знал, что в этот самый момент пятеро человек в заброшенной рисовой сушилке на окраине только что вынесли ему приговор. И что в Хэнъяне уже ждёт человек в синей железнодорожной форме с винтовкой «Арисака», завёрнутой в мешковину. И что маршрут уже расписан по минутам, а перрон уже измерен шагами.

Он просто смотрел на реку и улыбался.

А в темноте на окраине города пятеро человек расходились по своим норам, и каждый нёс в голове одну и ту же картину: дым паровоза, белый китель на солнце, двадцать минут на перроне и короткий звук выстрела, после которого всё изменится навсегда.

Начало августа 1937 года, Шанхай. Улица Бубблинг-Уэлл-роуд, участок между Авеню Жоффр и Юй Юн-роуд.

День выдался очень жаркий. Солнце висело над крышами, будто кто-то прибил его гвоздём к небу и забыл снять. Трамваи шли переполненные: на подножках висели мальчишки-газетчики, внутри — клерки с веерами, дамы в полотняных платьях, прижимавшие к груди сумки с рисом и консервами. Каждый вагон был как консервная банка, набитая людьми.

На перекрёстке у католического собора Сюй стоял регулировщик. Он поднимал и опускал руки, но движение транспорта всё равно не слушалось и было хаотичным. Рикши протискивались между автомобилями, кричали что-то по-китайски, по-английски, по-русски. «Форд-V8» с дипломатическими номерами сигналил длинно и нахально, пока регулировщик не ткнул в него белой перчаткой. Тогда водитель высунулся и показал кулак, но поехал дальше.

По тротуарам текли потоки людей. Китайцы в длинных халатах из тонкого шёлка, европейцы в белых костюмах, офицеры в форме цвета хаки с красными нашивками, еврейские беженцы из Германии с чемоданами, обмотанными верёвками, русские эмигранты в потрёпанных френчах, филиппинские музыканты с гитарами за спиной. Все куда-то спешили, и движение в этом большом городе никогда не останавливалось.

На углу Юй Юн-роуд и Авеню дю Руа Альбер продавали мороженое из тележки с надписью «American Ice Cream». Очередь стояла длинная: дети в матросках, монахини из французского приюта, два матроса в бескозырках. Продавец-кантонец орудовал лопаткой быстро, как фокусник, накладывал шарики в вафельные рожки и тут же получал медные монеты, которые звенели в жестяной банке.

На фасаде универмага «Wing On» висел огромный плакат: китаянка в чеонсаме держала в руках радиоприёмник «Philips» и улыбалась. Под плакатом торговец продавал веера из сандалового дерева и дешёвые солнцезащитные очки. Покупали и то, и другое.

В переулке за кинотеатром «Nanking» стояла телега с арбузами. Продавец-крестьянин из Цзянсу разрезал один арбуз ножом и показывал красную мякоть покупателям. Рядом старушка торговала варёными кукурузными початками, завёрнутыми в листья. Парень в студенческой форме покупал два, платил медяками, отходил в тень и ел, обжигаясь.

По Нанкин-роуд шли колонны китайских солдат 87-й дивизии. У них были новенькие каски, винтовки «Гоминдан-28», на рукавах — повязки с иероглифом «решительность». Люди расступались, кто-то аплодировал, кто-то просто смотрел.

В маленьком переулке Сычуань-бэй-лу, в двух шагах от Бубблинг-Уэлл, стояла забегаловка «Старая Сычуань». Фасад у неё давно облупился, вывеска висела криво на одном гвозде, дверь была открыта настежь. Внутри стояли пять столиков, покрытых клеёнкой в красный цветочек, на каждом — солонка, бутылочка с соевым соусом и зубочистки в стакане. На стене висел календарь с фотографией Чан Кайши в полный рост. Под потолком вертелся вентилятор, но толку от него в такой жаркий день было мало.

За стойкой стояла хозяйка — толстая женщина из Чунцина, в фартуке. Она то и дело отходила на кухню и орудовала половником в огромном котле, где варились лапша даньданьмянь. Пар поднимался к потолку и оседал каплями на балках. В углу сидел старик с кальяном, пускал дым кольцами и смотрел в окно. За одним из столиков сидели два студента. За другим пожилая пара молча ела рис с маринованными овощами.

В половине пятого дня, когда солнце начало клониться к западу, но жара не спадала, в забегаловку вошёл первый человек. Он был в лёгкой полотняной рубашке бежевого цвета, в брюках с защипами, а на ногах — коричневые туфли. В руке он держал сложенную «Shanghai Evening Post». Он сел за крайний столик у окна, положил газету рядом, заказал холодный чай с лимоном и миску лапши с говядиной.

Через восемь минут вошёл второй. На нём была белая рубашка с коротким рукавом, тёмные брюки, а на голове — слегка помятая панама. В руках был только платок, которым он вытер шею, прежде чем сесть напротив первого. Он заказал то же самое — холодный чай и лапшу, но без говядины, только с зелёным луком и кунжутной пастой.

Хозяйка принесла заказ почти сразу. Поставила чашки, миски, ложки. Вентилятор над ними скрипел, лениво гоняя горячий воздух.

Первый человек взял палочки, отломил кусочек лапши и стал есть. Пожевав, он сказал тихо, не поднимая глаз:

— Задаток пришёл. Сегодня утром привёз человек с севера. Всё как договаривались.

Он подвинул ногу под столом. Второй человек почувствовал, как что-то твёрдое упёрлось ему в голень. Это был толстый конверт из жёлтой бумаги, завёрнутый в газету «Синь вэнь бао». Он не стал смотреть вниз, просто подвинул свою ногу, прижал конверт к ботинку, потом медленно нагнулся, будто завязывал шнурок, и переложил конверт в боковой карман брюк.

— Сколько? — спросил он, тоже беря палочки.

— Ровно половина. Остальное — после того, как всё закончится. Наши друзья торопят. Говорят, этот год может стать решающим. Если сейчас не нажать, потом будет поздно.