— Куда идёшь, майор?
— В штаб. Надо отнести документы, будь они неладны.
— Как ты смотришь на то, чтобы пропустить по одному стаканчику? За встречу. Я угощаю. Тут рядом, «Белла Наполи», помнишь?
Треккани посмотрел на часы, потом на конверт, потом на Чёрного Льва.
— Один — и всё?
— Клянусь своей бородой.
— Тогда идём.
Они скрылись за красной занавеской таверны.
Абрэхэм перешёл улицу и сел в тени акации напротив входа.
Сначала было тихо. Потом раздался громкий хохот Треккани. Потом звон бокалов. Потом они заказали вторую бутылку граппы. Потом третью. Потом перешли на тэдж.
Внутри таверны было жарко. Треккани сидел за угловым столиком, китель был уже расстёгнут до пупа, галстук снят, рубашка мокрая. Конверт лежал на стуле рядом, прикрытый фуражкой. Майор уже допивал четвёртый кувшин тэджа и громко рассказывал, как в прошлом году в Гондаре застрелил леопарда одной пулей в глаз.
— … и вот, представляешь, Лев, эта тварь прыгает на меня с дерева! Я — бац! — прямо в глаз! Один выстрел! Лежит, как спящий котёнок!
Чёрный Лев подливал и кивал:
— Верю, Иларио, верю. Ты всегда был лучший стрелок в дивизии.
Официант-абиссинец приносил и уносил пустые кувшины. Посетителей оставалось всё меньше.
В половине десятого Треккани попытался встать, чтобы пойти во двор, но ноги не держали. Он рухнул обратно на стул и расхохотался:
— Чёрт… уже хожу, как мой дед в девяносто лет… Ещё один, последний!
Чёрный Лев встал:
— Мне пора, Иларио. Дети ждут.
— Куда⁈ Сиди! Пей! Я приказываю!
— Не могу, друг. Завтра с утра на службу.
Он положил на стол деньги, обнял майора и вышел.
Треккани остался один. Он заказал ещё кувшин. Потом ещё. Потом попросил спеть песню, но голос сорвался, и он просто сидел, уткнувшись лбом в стол, и тихо мычал мелодию.
В одиннадцать официант начал намекать, что пора закрываться.
— Signore maggiore, комендантский час…
Треккани поднял голову, глаза были красные.
— Ещё… один… последний…
Официант вздохнул и принёс ещё.
В одиннадцать тридцать майор наконец встал. Качнулся, ухватился за стол, потом за стул, потом за стену. Конверт схватил обеими руками, прижал к груди и пошёл к выходу, шатаясь так, что задевал столы.
На пороге он чуть не упал, но удержался за косяк.
Треккани вышел на улицу, остановился, посмотрел на луну. Потом пошёл по виа Роме в сторону штаба. Шагал медленно, приволакивая ноги. Конверт то прижимал к груди, то перекладывал под мышку, то снова прижимал. Абрэхэм шёл следом.
Они миновали освещённый участок. Потом свернули в тёмный переулок без фонарей.
Майор шёл и пел, фальшиво и громко. Вдруг остановился посреди улицы, прислонился к стене и стал расстёгивать ширинку. Закончил, застегнулся, пошатнулся и пошёл дальше.
Абрэхэм сократил расстояние до трёх шагов.
Майор ничего не слышал.
Абрэхэм подошёл почти вплотную и толкнул его в правое плечо.
Треккани качнулся, взмахнул руками, конверт вылетел и шлёпнулся на землю. Сам майор рухнул на колени, потом на бок и остался лежать, глядя в небо.
— Il plico… ehi… bastardo… fermati… — прохрипел он.
Но сил встать не было.
Абрэхэм схватил конверт и быстро пошёл прочь. На складе у железной дороги его ждали. Человек в синем костюме взял конверт, проверил печати, пересчитал страницы.
— Идеально сработано.
Он отсчитал деньги.
— Как договаривались. Двести пятьдесят.
Абрэхэм взял деньги, спрятал под габби и пошёл в ночь.
Он шёл по спящему городу и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.
Здесь, в переулках Аддис-Абебы, он был просто тенью, которая делает свою работу.
И делает её хорошо.
* * *
Утро в штабе 27-й дивизии «Гран Сассо» началось с обычной суеты. Солдаты таскали ящики, писари стучали на машинках, где-то вдалеке ревел мотор грузовика. Майор Иларио Треккани вошёл в здание в девять пятнадцать, на сорок пять минут позже положенного. Форма на нём сидела криво, китель был расстёгнут на две верхние пуговицы, фуражка чуть набекрень. Лицо было серое, под глазами — мешки, но спину он держал прямо.
В коридоре его перехватил лейтенант Фаббри.
— Майор, вас ждёт подполковник. Немедленно идите к нему.
Треккани молча кивнул и пошёл за ним. Дверь кабинета подполковника Лука Феррариса была приоткрыта. Внутри стоял запах кофе и папирос. Подполковник сидел за столом, перед ним лежала тонкая папка. Когда Треккани вошёл, Феррарис даже не поднял головы.
— Закрой дверь.
Треккани закрыл. Встал посреди комнаты, руки по швам.
Феррарис наконец посмотрел на него.
— Ты вчера потерял пакет. Пять красных печатей. Ты оставил его в каком-то переулке, потому что был пьян в стельку.
Треккани молчал.
— Ты понимаешь, что это не просто бумажки? Это жизни людей. Это вся северная кампания. Если документы у повстанцев, через неделю мы будем терять колонны каждый день.
— Они не у повстанцев, — сказал Треккани. — Я упал, конверт выпал. Я лежал рядом. Утром пошёл туда — там было пусто. Значит, кто-то из наших подобрал. Или мальчишка какой.
Феррарис встал. Он был выше Треккани почти на голову.
— Ты идиот, Иларио. Жалкий алкаш. Позор мундира. Я тебя лично отправлю под трибунал. И я сделаю всё, чтобы тебя расстреляли у стены старого форта. Потому что ты не офицер. Ты свинья, которая жрёт и блюёт на Италию.
Треккани поднял голову.
— Синьор подполковник, документы не были особо секретными. Иначе их бы доставляли прямиком в штаб и кому-то повыше, чем я. Я их видел. Обычные отчёты. Снабжение, склады — всё это и так известно. Карты мин — неприятно, но не смертельно. Я не думаю, что они кому-то сильно нужны.
Феррарис подошёл вплотную. Лицо его побагровело.
— Ты ещё смеешь решать, что важно, а что нет? Ты, который вчера валялся в моче в переулке? Ты, который отдал бумаги первому встречному абиссинцу за кувшин тэджа? Твоя работа — приносить и не терять. Ты потерял. Теперь ты их найдёшь. За сутки. До завтрашнего вечера. Если не найдёшь — разжалую до рядового и отправлю в Данакиль. Там ты сгниёшь за неделю. Понял?
Треккани выдержал взгляд.
— Понял.
— Вон.
Треккани вышел. В коридоре Фаббри хотел что-то спросить, но майор только отмахнулся и пошёл к выходу.
Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Солнце уже жгло. Он пошёл в «Ла Белла Наполи».
Дверь была закрыта. Он постучал. Открыл Сальваторе с мокрой тряпкой в руке.
— Синьор майор, рано ещё.
— Мне не пить. Я вчера оставил конверт. Коричневый, толстый, с печатями. Не видел?
Сальваторе покачал головой.
— Нет, синьор. Вы ушли с ним. Я провожал вас до порога. Вы ещё пели и чуть не упали. Конверт был у вас под мышкой.
— Точно?
— Точно.
Треккани кивнул и вышел.
Он пошёл в переулок. Узкая щель между домами, пыль, осколки бутылок, кошачьи следы. Он нагнулся, пошарил рукой по земле — ничего. Только пустая бутылка из-под граппы и клочок газеты.
Он выпрямился. Посмотрел по сторонам. Он не знал, что делать дальше.
Он просто стоял посреди переулка и смотрел на пустое место, где вчера валялся сам и где лежал конверт. Потом пошёл дальше, без цели.
Он прошёл рынок Амальфиль, вокзал, склады, квартал Аррада, вернулся к штабу, снова ушёл. Спрашивал у мальчишек, у носильщиков, у торговцев — никто ничего не видел, никто ничего не знал. Он раздавал деньги в надежде, что кто-то скажет то, что ему нужно, но толку не было. Он сидел на ящике у старого склада у железной дороги, курил одну за другой и смотрел, как садится солнце. Восемь часов. Девять. Десять.
Никто не пришёл. Никто не появился. Конверт исчез, будто его и не было.
Одиннадцать вечера. Город уже спал под комендантским часом. Треккани шёл по виа Роме, ноги сами несли вперёд, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Завтра в шесть всё кончится». Он уже смирился, почти. Почти готов был принять Данакиль, жару, соль, смерть от лихорадки или пули. Жизнь кончилась.
