— Непременно нужно сообщить городовому! И написать прошение на имя полицмейстера... — тут же загорелась Александра.
Я с трудом сдержала циничную ухмылку. Ох уж этот идеализм юности... судьба обошлась с ней несладко, а девушка продолжала верить, что городовой ей поможет. Я вспомнила мужичонку, который прибежал, когда Степан пытался меня не то задушить, не то похитить, и лишь вмешательство князя Урусова ему не позволило воплотить замысел в жизнь.
Как сказал тогда городовой?
«Милые бранятся — только тешатся. Вы уже три раза за него заявленьица писали, только бумагу зря марали».
— Нет, городовому мы сообщать не будем, — строгим тоном произнесла я. — Толку от этого будет как от козла... гхм... только напрасно потратим нервы и время. Просто подыщите мне извозчика, Александра. Средства есть, сумею оплатить его работу и содержание экипажа.
Девушка смерила меня задумчивым взглядом.
— Хорошо, Вера Дмитриевна.
— Чудесно. Что у нас дальше?
Она нырнула в свой блокнот, пошелестела страницами и сказала.
— Отладка нового оборудования в типографии начнётся завтра, сегодня вечером у вас ужин с господином Давыдовым и мадмуазелями-балеринами. В четверг встреча с господином Субботиным. Необходимо подготовить прошение губернатору об открытии вашего журнала*.
С Александрой мы ранним утром сидели в просторной, светлой гостиной с высоким потолком и узорной лепниной. Большое окно выходило на улицу, и сквозь него доносился стук копыт по мостовой и протяжный окрик извозчика. Рядом с ним стояли широкое кожаное кресло, небольшой столик с газетами и книгами, а на стене висела лампа с абажуром, которую я упорно зажигала по вечерам, отказываясь мириться с тусклым светом керосиновых рожков.
В моей новой квартире было пять комнат: гостиная, столовая, две спальни и кабинет. Кухня и ванная находились в глубине, за коридором. Я всё ещё не могла привыкнуть, пусть даже переезд состоялся несколько недель назад. Слишком роскошно после прежних времён бедности: отдельная ванная, где можно было набирать горячую воду в чугунную купель; настоящая канализация, избавлявшая от ведёр и ночных горшков; электрический звонок, соединявший мою комнату с кухней.
Стоимость была немаленькой, Глафира по-прежнему нет, да и начинала причитать. Но она и представить не могла, какое удовольствие я получала от благ цивилизации: водопровод, канализация, электричество. Как я по ним скучала и надышаться не могла на ванную комнату! И стоимость аренды меня ничуть не смущала.
— Благодарю, Александра. На сегодня, пожалуй, у нас с вами всё. Завтра, как договорились, встречаемся у типографии утром, я хочу присутствовать на отладке.
— Конечно, Вера Дмитриевна. Тогда я сегодня же займусь подбором кучера, — серьёзно пообещала девушка, пряча блокнот.
Мы расстались с Александрой, и я перешла в кабинет: открытие типографии и выпуск журнала были все ближе, и я работала над эскизами первого выпуска по нескольку часов в день. Уже прописала основные и дополнительные рубрики, набросала разворот, примерно распределила статьи, заголовки и, конечно же, рекламу по листам.
Такого наслаждения, как от подготовки журнала, я не испытывала даже от принятия ванны. Наконец-то я занималась делом, по которому безумно скучала, и время летело незаметно. Я могла увлечься и пропустить обед или ужин, и тогда Глафира, недовольно ворча, стучала в дверь, выманивала меня из «кельи» — так она называла кабинет.
— Вам бы на увеселения всякие ходить, — приговаривала она. — Траур-то, поди, всё одно не носите. Можно снова мужа искать.
Недавно я поняла, какую огромную оплошность совершила в первые дни в этом мире. Я понятия не имела, что траур по умершим родственникам являлся обязательным и важным событием, и носили его в особых случаях чуть ли не три года. И во время траура не полагалось посещать мероприятия, выходить в свет, наряжаться, в общем, предаваться удовольствиям.
Я же всем этим занималась, а ведь Вера не так давно потеряла мужа.
Глаза на необходимость траура мне открыла Александра. Она же и подсказала выход из щекотливой ситуации, вздумай, кто меня укорять: поскольку муж ушёл из жизни «не по-людски» (так здесь это называли), то и траур по нему я носила недолго, три месяца, которые истекли к моменту моего появления в этом мире.
Нет, всё же новая помощница была замечательной!
— Меня не интересуют увеселения, Глаша, — неизменно отвечала я служанке.
Но сегодня из своего затворнического образа жизни я сделала исключение: предстоял ужин в ресторации с Давыдовым и будущими моделями его одежды в моём журнале. Я подозревала, что у мужчины пробудился азарт и спортивный интерес: поскольку ни его цветы, ни мелкие подарки меня не трогали совершенно, он всерьёз увлёкся ухаживаниями за мной, не умея и не желая пережить отказ.
Вот и ужин с балеринами являлся лишь поводом завлечь меня в ресторацию, но на это я осознанно согласилась, лелея корыстный интерес. Многочисленных знакомых Давыдова я планировала использовать для рекламы журнала, потому и хотела познакомиться с ними лично. Ради этого можно было и позволить Михаилу немного за мной поухаживать.
Потому пришлось отложить бумаги и заняться тем, чего я не любила: прихорашиваться. Но правила игры следовало соблюдать.
Я выбрала платье из тёмно-синего шёлка, с корсажем, чуть стянутым на талии, и умеренно пышной юбкой до пола. На плечи накинула лёгкое меховое манто, а в волосы воткнула гребень с перламутром. Украшений у меня было мало: только тонкая золотая цепочка и серьги-гвоздики. Как-то не решалась забрать из банковской ячейки то, что принадлежало покойной Марфе Матвеевне. Знала, что буду чувствовать себя некомфортно в ожерелье и браслетах умершей женщины.
До ресторации я добралась на извозчике, которого для меня поймал швейцар доходного дома. Внутри было тепло и шумно. Огромный зал с высокими потолками был залит светом ламп и люстр. От полированного паркета отражались отсветы электрических рожков, установленных недавно. За длинными столами с белоснежными скатертями сидели господа в тёмных сюртуках, дамы в платьях последних фасонов; над столами вились струйки табачного дыма и аромат кофе.
В дальнем углу, на возвышении, стоял небольшой хор цыган. Их тягучие голоса перебивали звон бокалов и весёлый смех. Иногда в паузах к публике выходила молодая певичка с оперным сопрано, исполнявшая модные куплеты, и гости приветствовали её аплодисментами.
Стоило мне появиться в дверях зала, как Давыдов поднялся из-за стола.
— Вера Дмитриевна! — воскликнул он с торжеством в голосе и поспешил ко мне.
За его столом остались обе девушки. Одна — темноволосая, очень хорошенькая, была одета в платье из бледно-розового атласа, расшитое пайетками. На свету оно мерцало, словно присыпанное росой. Вторая — светловолосая, почти белокурая, с фарфоровой кожей и томным взглядом — не скрывала скуку. Её плечи едва прикрывала прозрачная газовая шаль.
Но за столом сидели не только мадемуазели. По правую руку от темноволосой балерины расположился солидный мужчина лет пятидесяти, с густыми усами и орденской планкой на сюртуке. По другую сторону, ближе к светловолосой, облокотился на край стола молодой человек в модном сером костюме, с бриллиантовой булавкой в галстуке.
Обе девушки сидели при своих покровителях, словно изящные драгоценности в оправе. Любопытно. Кажется, ужин обещал быть куда более многослойным, чем просто встреча ради рекламы. Надо бы присмотреться к двум мужчинам. Не всё же мне от князя Урусова зависеть. После его свадьбы это станет совершенно неприлично.
— Какая честь, что вы согласились! — Давыдов тем временем перехватил у швейцара моё манто, помогая его снять с показной заботливостью. — Я всё боялся, что вы и сегодня откажетесь.
— Уж если пообещала, Михаил Сергеевич, то держу слово, — ответила я сдержанно, позволяя ему проводить меня вглубь зала.
_________________________________
