Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

Мужики закивали. Гнус достал из-под лавки берестяную плошку с салом и принялся смазывать деревяхи и железо. Жир чавкал под пальцами, и вскоре вся лодка провоняла прогорклым духом. Зато теперь вёсла ходили беззвучно.

Солнце село окончательно. Сумерки сгустились в непроглядную темноту.

— Пора, — сказал Бурилом.

Я сел на корме, взялся одной рукой за потесь. Дно реки тут же легло перед мысленным взором. Песчаные отмели, черные топляки, ямы. Всё как на ладони.

— Прямо двадцать гребков, — тихо сказал я. — Потом левее, под самый берег. Там глубина в сажень, пройдём чисто.

Гнус и Рыжий налегли на вёсла. «Плясун» бесшумно выскользнул из камышей во мрак.

Первая ночь прошла как в тумане.

Темнота стояла такая плотная, что я не видел Гнуса, сидящего в трёх шагах от меня. Только слышал, как он тяжело дышит, и чувствовал, как тихо вздрагивает лодка от толчков вёсел. «Плясун» полз по воде медленно, осторожно, как слепец по незнакомой улице.

Через потесь река рассказывала мне всё. Я шептал команды, и Гнус с Рыжим послушно ворочали вёслами, направляя лодку.

К рассвету небо на востоке начало сереть. Бурилом тихо скомандовал искать место для дневки. Я нащупал узкую, неприметную протоку, уходящую в лес. Мы завели туда «Плясуна» вместе с лодками и потратили ещё с полчаса, забрасывая их сушняком и лапником так, что со стороны всё выглядело как обычный залом из плавника.

Шагов через сто от берега Волк нашёл сухую яму под корнями вывороченной бурей сосны. Мы попадали на прелую хвою и мгновенно вырубились.

Разбудил меня Бес, когда солнце уже перевалило за полдень. Бурилом сидел у края ямы и смотрел в лес, прислушиваясь.

Настало время обеда. Рыжий вдруг полез в свой мешок и вытащил небольшой закопченный котелок.

Гнус поперхнулся и вытаращился на него.

— Ты совсем рехнулся? На кой-ляд ты посудину пер, пуп рвал? Воду пустую кипятить? У нас из жратвы только рыба сухая да сухари, их не варят.

Рыжий даже ухом не повел. Молча отложил котелок, копнул ножом труху под гнилым бревном и набрал в горсть земляных червей. Следом выудил из-за пазухи моток лески с крючками. Срезал первую попавшуюся прямую ветку лещины, быстро привязал снасть и, не говоря ни слова, протянул эту импровизированную удочку мне.

Гнус хохотнул было, собираясь выдать очередную колкость, но я уже взял палку со снастью. Хорошее дело Рыжий придумал. Молодец.

Я спустился к воде. Присел на корточки над темным омутком. Насадил червя, а левую руку по запястье опустил в речную воду и закрыл глаза. Протока мгновенно ожила. Три прохладные тени стояли прямо под топляком у берега, ещё две крупные ходили кругами правее.

Я просто опустил леску прямо под корягу, у которой сидел, точно на голову рыбине. Поплавок из коры дернулся и тут же с концами пошел на дно.

Я резко дернул палку вверх. На крючке забился здоровенный, горбатый окунь, разбрызгивая воду.

Гнус так и остался сидеть на прелой хвое с открытым ртом. Смешок застрял у него в горле.

— Вот жеж ты нечисть… — выдохнул он ошалело, пялясь на бьющегося в траве окуня. — Да как так-то⁈ Слово ты, что ли, рыбье знаешь? Или коренья какие в воду кинул?

Я усмехнулся, ловко снимая трепыхающуюся добычу с крючка.

— Рыбачить уметь надо, хомячина. Это тебе не сало в поварне трескать. Воду чувствовать надо.

Волк, наблюдавший за нами с края ямы, хохотнул, поигрывая ножом.

— Ишь ты. Малёк-то у нас добытчик, оказывается. Ты, Гнус, смотри в оба и учись, а то так и сдохнешь с пустым брюхом у полной реки.

— Да ну вас, — огрызнулся Гнус, обиженно засопев, но глаз от воды не отвел, завороженный процессом. — Просто повезло сдуру. Прямо под нос ей сунул. Сейчас полдня с пустой палкой просидит.

Я молча обновил наживку, сместился чуть в сторону и опустил леску правее. Снова резкий рывок, едва поплавок коснулся воды. Серебристая тушка ударила хвостом по прибрежной грязи. Потом ещё одна.

Бурилом одобрительно крякнул сверху:

— Таскай, Кормчий, покуда клюёт. Рыжий, берись за нож, не спи.

Через четверть часа на траве били хвостами пять рыбин. Рыжий принял улов и принялся споро потрошить, даже глазом не моргнув. Он всё знал с самого начала. Наблюдательный засранец.

Костер развели тайный — выкопали узкую, глубокую ямку, обложили камнями и нажгли сухого плавника. Жар от него шел сильный, а света и дыма почти не было. Уха вышла знатная. Мы хлебали её по очереди прямо из котелка, обжигаясь и переговариваясь тихим шепотом.

— Эй, Бес, — Гнус облизал губы. — А в Прорве, говорят, рыба с человека ростом. Брешут?

— Может и брешут, а может и нет, — пожал плечами он. — Сам не видал, но старые гребцы баяли, что сомы там лодки хвостом переворачивают.

— Вот бы вытащить такого, — мечтательно протянул Гнус. — Кормчий его подсечёт, а я уж тут на подхвате буду глушить палкой.

— Палкой? — Волк фыркнул. — Да такая рыбина тебя схарчит вместе с твоей палкой, — Волк вытер нож о штаны. — Сначала дело сделаем, а потом хоть на водяного с острогой ходите.

Вторую ночь мы шли так же — во тьме, на ощупь, крадучись по мелям. Днём снова прятались в лесу, спали в ямах, ели рыбу. Говорили мало, берегли силы и нервы. Напряжение росло с каждой пройденной верстой. Смерть в деревянных бочонках, болтающихся позади лодки, давила на плечи.

Первое горлышко мы увидели на исходе третьей ночи.

Река здесь сжималась земляными тисками. Высокие крутояры нависали над ней козырьками, подмытые весенними паводками. Прямо на этих выдающихся лбах ревели два огромных костра, швыряя искры в черное небо. Из-за нависшей земли желтый свет падал отвесно, заливая лишь стремнину. Фарватер сверкал как вычищенная медь, и посреди этого светового пятна покачивался на якоре княжий карбас.

А вот под самыми обрывами, куда свет не доставал, лежала непроглядная темень. Голоса стражи плыли над водой. Кто-то рассказывал похабную байку про бабу из посада, другой громко ржал в ответ.

— Стой, — одними губами прошептал Бурилом. Гнус и Рыжий замерли. «Плясун» остановился. Бочонки на волокушах ткнулись в корму.

Я вгляделся во мрак. По центру — световой капкан, туда соваться верная смерть, а вот справа, под самым обрывом, где старые ивы полоскали ветви в воде было очень темно. Карта реки показывала, что там мелко, дно усеяно топляком и острыми камнями, способными распороть днище. Гиблое место. Дозорные туда точно не сунутся. Нависший берег укроет нас от чужих глаз, а яркий огонь костров окончательно ослепит стражу на карбасе.

— Правее бери, — шепнул я. — Под самый крутояр.

Гнус и Рыжий бесшумно опустили вёсла в воду. «Плясун» пополз к спасительной тени.

Мы скользнули под нависающие ветви и узловатые корни, торчащие из обрыва. Здесь было так темно, что я не видел собственных пальцев на потеси.

— Левее, — шептал я, нутром чуя речное дно. — Ещё левее. Стоп. Топляк. Обходим справа.

Мы ползли, извиваясь между невидимыми преградами. До освещенного карбаса оставалось саженей сорок. Гридни пялились на светлый фарватер, костры слепили им глаза, и мы для них были просто куском берегового мрака.

Я уже думал, что проскочили, когда сверху, прямо над нашими головами, раздался яростный лай.

Пёс надрывно брехал прямо над нами. Следом послышались голоса, топот ног, звякнуло железо.

Мы обмерли. Гнус застыл с веслом в воде, не дыша.

— Да уймись ты, дурень! — донеслось сверху раздраженно. Звякнула цепь.

Пёс продолжал рваться вниз, скуля и захлебываясь лаем. Он чуял нас. Чужой пот, страх и кислый запах серы прямо под обрывом.

— На бобров брешет, — лениво сказал второй голос. — Или на выдру. Тут их полно под корнями.

— Бобры ему, ишь ты… Жрать хочет, вот и дурит. Пошли, нечего тут торчать, зябко.

Шаги начали удаляться. Лай сменился обиженным скулением и вскоре смолк совсем.

Я медленно, со свистом выдохнул. Оказывается, всё это время грудь была стянута так, что ребра трещали.