Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка"

Синий шелк лежал по фигуре так, будто был на мне выращен. Лиловый газ окутывал плечи невесомой дымкой — ключицы угадывались, но не торчали. Декольте, обрамленное драпировкой, выглядело не вызывающим, однако и в монашку меня не превращало. Молодая женщина, знающая, что подчеркнет ее красоту, но не готовая выпрыгивать из платья ради мужских взглядов. Газовые складки сразу под декольте создавали мягкий объем — после болезни собственного мне решительно не хватало, но Дюваль обошла это так изящно, что разве только другая портниха заметила бы подвох.

От лифа книзу платье расходилось плавным колоколом. Поверх прежнего синего шелка легла газовая юбка с тремя воланами — каждый следующий чуть шире предыдущего, как расходящиеся круги на воде. Лиловое на синем давало странный, глубокий оттенок, будто смотришь на зимние сумерки сквозь чуть подмерзшее стекло.

Тяжело. Но до чего же красиво!

— Повернитесь, мадам, — велела Дюваль.

Я повернулась. Юбка качнулась с секундным запозданием, воланы плавно проследовали за движением. Хорошо.

— Танцевать сможете? — деловито уточнила портниха. — Или немного распустить лиф?

Я вдохнула как можно глубже. Еще и еще раз. Голова не закружилась.

— Полонез — смогу, вальс — скорее всего. Мазурку — нет, но мазурку я сейчас не выдержу и без корсета.

— Понимаю вас, мадам. — Она улыбнулась. — Пусть на этом балу другие скачут, чтобы их заметили, а вы можете себе позволить быть томной и загадочной.

Она помогла мне раздеться. Пока ее помощницы под присмотром складывали платья, чтобы убрать остатки наметки и прислать мне завтра готовые, я взялась за спицы.

— Вы позволите, мадам? — Дюваль склонилась, разглядывая паутинку. — Тонкая работа. Вы где-то раздобыли образчик шетландского кружева? Оно начинает входить в моду в Европе.

— Это не шетланд. — Я расправила край, показывая рисунок. — В прошлом году муж знакомой привез ей из-под Оренбурга дивную кружевную шаль. Я запомнила узор и сейчас пытаюсь воспроизвести.

— Видимо, правду говорят, что вы предпочитаете отечественное, — кивнула Дюваль с таким значительным видом, будто мы обсуждали что-то куда серьезнее пухового кружева на спицах. — В самом деле, в высшем свете это приветствуется.

Значит, уже начали судачить, что губернатор заменил французское на российское, потому что государь велел. Теперь будут говорить, что его жена вяжет подражание не заморскому кружеву, но нашей, отечественной паутинке.

Что ж, пусть говорят.

Глава 34

Время пронеслось как та самая птица-тройка. В день бала мы со Степаном еще раз обошли все помещения. Мебель для буфета расставлена, сундуки подготовлены в галерее — по мере необходимости их принесут в вестибюль и снова унесут, как заполнятся, в галерею, там они послужат кому-нибудь лавкой во время бала. В малой гостиной стоят ломберные столы для дам, которые желают скоротать время за картами. Когда придет время ужина, их унесут в столовую, а потом вернут обратно. Бальный зал благодаря зеркалам казался раза в два больше, чем был на самом деле, а цветы из корсаковской оранжереи и драпировки превратили его в помещение, достойное бала у самого генерал-губернатора Петербурга.

Не знаю, чего стоило Анниным родителям заполучить приглашение на бал, где должен был быть государь. Память предшественницы подкинула образ очень высокого, очень статного, пугающе величественного человека, на которого было страшно поднять глаза. Духоту в зале, залитом светом как днем, множество цветов, тяжелые ароматы, от которых — а может, от духоты — Анне стало дурно. Драгоценности, которыми были усыпаны замужние дамы, их яркие, как диковинные птицы, платья и мысль «когда я выйду замуж, я тоже смогу носить такие платья».

Там-то Андрей и разглядел самую красивую дебютантку сезона.

Степан в который раз заверил меня, что прислуга будет к сроку: люди проверенные, ни разу не подвели, а заранее болтаться в доме и гонять барские чаи им совершенно незачем. С едой все тоже должно быть в порядке: Тихон несколько дней колдовал на кухне. Заходить тревожить его я не стала — нечего стоять над душой у специалиста. Экономка наняла судомоек, а девки из нашего дома с утра еще раз протерли и обмели все, до чего смогли дотянуться, и натерли паркет мастикой — но в меру, чтобы никто из гостей, не дай бог, не поскользнулся.

Вроде бы все, что нужно было предусмотреть, предусмотрели — оставалось только ждать, какая неожиданность вылезет на самом балу.

Я сказала Степану, чтобы сообщил, если что-то пойдет не так, он кивнул с видом «не извольте беспокоиться». Я ушла к себе, сняла тюрбан, прикрывавший папильотки, надела чепец и, накапав валериановых капель, велела Марфе закрыть шторы и разбудить меня за два часа до начала бала. Силы мне сегодня понадобятся.

Меня разбудили ровно в срок. Голова после сна была ясная, тело отдохнувшее — и то и другое ненадолго, но будем радоваться тому, что есть.

Марфа уже приготовила все, что нужно, и теперь стояла с таким сосредоточенным лицом, словно ей предстояло не барыню на бал собирать, а икону расписывать.

Корсет. Юбки. Платье. Крючки. Меня усадили в кресло и накинули поверх платья что-то вроде парикмахерского пеньюара, только белого, а не черного. Где-то подколоть шпильками, где-то подкрутить локон горячими щипцами — прическа, по моим ощущениям, заняла не меньше часа, я даже снова успела задремать. Потом Марфа взялась за косметику. Капля румян из кошенили на скулы и втрое меньше на губы. Рисовая пудра наносится пуховкой, чтобы убрать блеск с носа и сделать румянец еще естественнее. Сажа, растертая с воском, — на брови и ресницы: как у большинства блондинок, у Анны они были почти незаметны в своем природном состоянии. Тончайшей кисточкой, едва касаясь — ведь считается, что косметикой пользуются только дамы полусвета. В общем, как и во все времена — изо всех сил постарайся быть красивой, но чтобы никто не понял, что ты старалась.

Марфа потрудилась на славу. Когда я наконец встала и посмотрела на себя в зеркало, сама залюбовалась. Впрочем, мне простительно: до сих пор не получалось воспринять эту внешность как свою. Красота — страшная сила. Поэтому, как любое оружие массового поражения, должна применяться с осторожностью.

Додумать эту мысль мне помешал стук в дверь. Андрей вошел, не дожидаясь ответа. Может быть, потому, что знал: в это время я не могу быть не одета, а может быть — на правах мужа. Замер на пороге, и несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

Он — на жену, которую последние недели видел то умирающей в бреду, то в домашних платьях и чепце. Я — на мужа, которого до сих пор видела только в домашних сюртуках и вицмундире.

Парадный мундир ладно облегал фигуру, подчеркивая широкие плечи и тонкую талию. Между краями шитого золотом воротника на белоснежной сорочке лежала алая с желтыми краями лента, удерживающая золотой, покрытый красной финифтью крест, над которым возвышалась императорская корона. Орден святой Анны, подсказала память предшественницы, разбиравшейся в этих орденах и лентах примерно так же, как современные мне барышни — в марках дорогих машин. С мечами — значит, его дали не чиновнику, назначенному на перспективный пост в знак поощрения, а за воинские заслуги.

Как и черно-красную ленту на груди, сложенную в бант, удерживающий крест и мечи. Орден святого Владимира, четвертая степень, дающий право на потомственное дворянство, если бы у Андрея не было собственного, полученного от рождения.

И как и Анну на шею, Андрей получил его явно не за поставки сукна или перекладывание бумажек. Высадка у Субаши. Головинский форт. Для прежней его жены это было пустыми словами. Для меня, пожалуй, тоже — разве что картины Айвазовского припоминались. Но я точно знала: война — это не парады в красивой форме под бравурные марши и не бодрые рапорты о победах. Это смерть, кровь и нечистоты, это уставшие, грязные и злые мужчины, которые метр за метром вгрызаются в землю под пулями и снарядами. Чтобы получить Владимир с бантом — орден, который ценился офицерами выше любых бриллиантов, — нужно было не просто командовать из безопасного шатра, а лезть в самое пекло строить редуты под огнем горцев. И выжить.