Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

Она говорила легко, спокойно. Просто констатировала факт.

— А вы сами чем занимаетесь? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Перевожу. С французского и немецкого. Коммерческие документы, деловую переписку, иногда — литературу. Елизавета Аркадьевна Данилова. — Она протянула руку, и я пожал её.

— Дмитриев Вадим Александрович.

— Дмитриев… — она наклонила голову, и в тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Подождите. Это ведь вы дрались с одним страшным человеком? С перебитым носом? Несколько недель назад? Велижанский рассказывал мне. Восхищался, говорил, «ловкость победила грубую силу» и прочее. Раньше он показывал вашего противника, говорил, что он бил тут всех.

— С Кудряшом. Да.

— Велижанский думал, что он вас убьёт. Он крупнее, злее и двигался как… как хищник. А потом вы его уложили одним ударом. — Она смотрела на меня с неприкрытым любопытством. — И теперь выясняется, что вы ещё и врач. Лечите бойцов. Странное сочетание.

— Почему странное?

— Обычно те, кто лечит, не бьют. А те, кто бьёт, не лечат. Вы — и то и другое. Это необычно. Расскажите о себе.

— Нечего рассказывать. Я медик, практикую здесь, при боях. Обрабатываю раны, ставлю диагнозы, иногда зашиваю.

— А до этого?

— До этого работал у частного доктора. Не сложилось.

Она поняла, что я не хочу вдаваться в подробности, и не стала настаивать. Мне это понравилось. Лиза встала, одёрнула платье, проверила причёску, коснувшись пальцами затылка.

— Мне уже лучше. Благодарю вас, Вадим Александрович.

— Не носите стягивающие вещи, — повторил я. — Всевозможные корсеты. Серьёзно. В следующий раз обморок может случиться на улице, на лестнице. Это опасно.

— Учту, — она кивнула и вышла.

Я вернулся к работе. Полуфинал закончился одним ушибом рёбер, финал — разбитой бровью. Ничего серьёзного. Я накладывал пластыри, мазал зелёнкой, проверял зрачки, слушал дыхание. Обычный вечер.

Публика начала расходиться. Последние зрители потянулись к выходу, натягивая шинели и пальто, поднимая воротники. Я видел, как Велижанский прошёл мимо моей двери — под руку с Лизой, что-то оживлённо рассказывая. Она слушала с вежливой полуулыбкой.

Я закончил осматривать последнего бойца, обработал ему сбитые костяшки зелёнкой и отпустил. Потом начал убирать инструменты, протирать их спиртом, раскладывать по саквояжу.

Стук в дверь.

— Открыто.

Вошёл какой-то парень. В руке он держал конверт — плотный, кремового цвета.

— Тебе велели передать, доктор.

— Кто?

— Барышня. Та, которой дурно было. Сунула мне двугривенный и попросила отнести, когда все уйдут.

Он положил конверт на стол и вышел, не дожидаясь ответа.

Внутри был лист плотной бумаги. Почерк мелкий, аккуратный, с характерным левым наклоном.

«Вадим Александрович, если Вам нечем занять остаток вечера, я буду рада продолжить наш разговор. Гостиница 'Англетер», номер 214.

Е. Д.'

Я прочитал записку дважды. Потом сложил, убрал в карман.

Интересно.

Елизавета Аркадьевна Данилова, несмотря на отношения со скучающим академиком живописи сама решала, с кем проводить вечер и ночь, и почти это не скрывала. Вполне современное поведение. Могу только одобрить.

Хранить верность мне некому. Анна в Италии, на другом конце Европы. Между нами — тысячи вёрст, граница, молчание и полное отсутствие хоть какого-нибудь будущего. Да и о чем вообще можно говорить, о каких отношениях с ней? Я абсолютно и беспросветно свободен.

Я закрыл саквояж, погасил лампу и вышел.

На набережной дул ледяной ветер с Невы. Я поднял воротник пальто и пошёл искать извозчика.

«Англетер» стоял на углу Вознесенского проспекта и Исаакиевской площади — солидное здание с ярко освещённым парадным входом. Швейцар в ливрее с золотыми пуговицами смерил меня оценивающим взглядом — моё скромное пальто и ботинки явно не вписывались в здешнюю публику, но пропустил без вопросов. Я поднялся на второй этаж по широкой лестнице с ковровой дорожкой.

Номер двести четырнадцать. Я постучал.

Дверь открылась сразу, словно Лиза стояла у порога и ждала.

Она успела переодеться. Вместо тёмно-синего платья — лёгкий домашний капот кремового цвета, волосы распущены по плечам. Теперь она выглядела немного иначе. Мягче, естественнее.

— Вы пришли, — сказала она.

— Да…

— Проходите. — Она отступила в сторону. — Я заказала чай. И коньяк, если хотите.

Номер был небольшой. Бархатные портьеры, письменный стол у окна, мягкое кресло, широкая кровать. На столике у окна — поднос с чайником, двумя чашками и коньячными бокалами.

— А Константин Львович? — спросил я, присаживаясь в кресло.

— Уехал в мастерскую. Он будет рисовать до утра. Сегодняшние бои его вдохновили, — она налила чай, протянула мне чашку. — Собственно, именно поэтому я здесь, а не там.

— Вы живёте отдельно от него?

— Мы не живём вместе. Никогда не жили. Я снимаю квартиру на Казанской. Но иногда мне не хочется ехать к себе, и я беру номер. Константин Львович в этом отношении удобен — он щедр и ни о чём не спрашивает. — Она подняла на меня взгляд. — Вас это шокирует?

— Нет.

— Хорошо. — Она села в другое кресло, поджав ноги. — Расскажите мне что-нибудь. Вы были так немногословны. Медик, который дерётся. Я весь вечер думала об этом.

— Что именно вы хотите знать?

— Всё. Как вы здесь оказались. Почему лечите бандитов в портовом складе, а не работаете в больнице. Почему дрались с тем ужасным человеком. Я люблю истории, Вадим Александрович. Особенно странные.

Я отпил чай.

— История простая. Работал у частного доктора. Доктор оказался мерзавцем. Я не стал молчать, и он меня уволил. После этого, скажем так, мне перекрыли дорогу в официальную медицину. Ни больницы, ни курсы, ни экзамены. Подпольные бои — сейчас единственное место, где мои навыки кому-то нужны.

Фамилию доктора я называть не стал от греха подальше. Извекова, такое впечатление, знает почти весь город.

— И вы смирились?

— Нет. Но пока у меня нет другого выхода.

Она долго смотрела на меня, не отводя глаз. Потом поставила чашку на стол, встала и подошла ко мне.

— Вы интересный человек, Вадим Александрович.

Она наклонилась и поцеловала меня. Губы тёплые, мягкие.

Коньяк так и остался нетронутым.

Потом мы лежали в темноте. Свет с Исаакиевской площади пробивался сквозь портьеры и расчерчивал потолок бледными полосами. Лиза лежала на боку, подложив руку под щёку, и смотрела на меня.

— У тебя руки зелёные, — сказала она.

Я посмотрел на свои ладони. Действительно — кончики пальцев и тыльная сторона правой руки были немного покрыты пятнами зеленки, которые не отмылись до конца.

— Профессиональное, — сказал я. — Мажу людей лекарством, и оно попадает на руки.

Она рассмеялась и прижалась лбом к моему плечу.

Я уехал из «Англетера» около четырех часов ночи. Швейцар, дремавший за стойкой, проводил меня сонным кивком. На улице было пусто, холодно и сыро. Мелкий дождь перешёл в мокрый снег, первый в этом году. Извозчиков не было, и я пошёл пешком — вдоль Мойки, мимо тёмных домов и редких газовых фонарей, через мост, через Невский, в сторону Суворовского.

* * *

Глава 22

* * *

Степан Слетов вышел из парадного на Разъезжей улице без четверти шесть вечера.

Черная пролетка стояла у тротуара наискосок, лошадь переступала на месте, позвякивая сбруей. Слетов скользнул по ней взглядом и не придал значения. Обычный экипаж, каких на петербургских улицах сотни. Кучер в надвинутом картузе смотрел куда-то вбок, будто дожидался седока.

Слетов сделал три шага к углу дома, когда сзади хлопнула дверца. Он обернулся. Двое мужчин в штатском уже шли к нему быстрым шагом. Первый широкоплечий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Второй, повыше и потоньше, с аккуратными усами.