Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

Слетов метнулся было назад, к парадному. Но из двери показался еще один, уже третий.

— Степан Николаевич Слетов? — произнес широкоплечий негромко, почти вежливо.

Слетов остановился. Кровь бросилась ему в лицо, потом разом отхлынула.

— Успокойтесь, — сказал широкоплечий тем же ровным тоном. Он показал раскрытую ладонь. — Руки при себе держите. Спокойнее.

Высокий подошел вплотную и крепко взял Слетова за локоть.

— Вы арестованы по распоряжению охранного отделения. Пройдемте.

Слетов оглянулся. Улица была почти пустой. Какая-то женщина с корзиной торопливо перешла на другую сторону, даже не посмотрев в их сторону. Фонарщик в дальнем конце квартала зажигал газовый рожок и был слишком далеко, чтобы что-то разглядеть.

На Слетова нацепили наручники, его быстро обыскали и, не найдя оружия, повели к пролетке.

Слетова усадили в экипаж. Широкоплечий сел рядом, высокий — напротив. Третий запрыгнул на козлы к кучеру. Пролетка тронулась, набирая ход. Подковы дробно застучали по булыжнику.

— Куда вы меня везете? — спросил Слетов.

Никто не ответил. Широкоплечий смотрел в окно на проплывающие мимо фасады. Высокий достал из кармана папиросницу, повертел в пальцах и убрал обратно.

Пролетка свернула на Невский и влилась в поток вечерних экипажей. Слетов сидел неподвижно, стиснув зубы.

* * *

Николай сидел на перевернутом ящике у входа в подъезд — на том самом месте, где раньше почти безвылазно торчал дворник Федор, пока Графиня не вышвырнула его вон. Отставной прапорщик развернул газету так широко, что она закрывала его целиком, от коротко стриженных усов до потертых сапог. Из-за бумажного листа торчал только сизый папиросный дымок.

— Доброе утро, Николай, — сказал я, остановившись рядом.

Он опустил газету, кивнул.

— Утро, Вадим.

— Что пишут?

Я спросил просто так, чтобы не проходить молча. Обычная вежливость, ничего больше. Но Николай вдруг зло свернул газетный лист вчетверо и хлопнул им по колену.

— Пишут, что все хорошо на японском фронте. Что наши потери минимальны. Что дух войск превосходен. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая, некрасивая. — Потери минимальны. Как же.

Я промолчал. Николай не нуждался в собеседнике. Ему нужен был слушатель.

— Я воевал на Кавказе, Вадим. И я скажу одну вещь, которую журналист «Нового времени» не напишет, потому что сам не знает. Или знает, но не велено. — Он ткнул папиросой в сторону газеты. — Основные потери в любой кампании — это не пули, не штыки и не шрапнель. Это дизентерия, тиф, холера. Вот что выкашивает солдат целыми полками.

— Знаю, — кивнул я.

— Конечно, знаешь. Ты же медик. У нас на Кавказе рота стояла на перевале. Крепкие мужики, здоровые. А через две недели половина лежала в обозе с кровавым поносом. Извините за подробность. Турок мы так и не увидели.

Он поднялся, подобрал газету, сунул под мышку.

— Так что когда пишут про «минимальные потери» и «блестящие операции» — умножать надо на десять. И потери от болезней на столько же. Вот тогда будет правда.

Николай с мрачным видом ушел в подъезд. Дверь хлопнула за ним.

Я стоял посреди двора, сунув руки в карманы сюртука. С крыши капала вода, и мелкие капли разбивались о булыжник с монотонным стуком.

Николай был прав. Абсолютно, безоговорочно. На каждого убитого пулей в Маньчжурии приходилось трое, четверо, а то и пятеро свалившихся от кишечных инфекций. Зараженная вода, испорченная пища, антисанитария убивали людей. И лечить это толком не умели ни в полевых лазаретах, ни в столичных больницах. Промывание желудка, каломель, опий, висмут — вот и весь арсенал. А при тяжелом отравлении и вовсе оставалось только ждать, справится ли организм сам.

Но ведь есть средство. Простое, дешевое, доступное. Такое, которое можно делать тоннами и отправлять в любой полевой госпиталь.

Активированный уголь.

Не тот обычный древесный уголь, который продают мешками на каждом углу. Обычный уголь — да, он поглощает некоторое количество вредных веществ. Но его адсорбционная способность ничтожна. Поры в нем крупные, неоднородные, большая часть внутренней поверхности недоступна. Это все равно что ловить рыбу сетью с дырами в кулак — что-то попадется, но большая часть проскочит.

Активированный уголь — совсем другое дело. Принцип прост: нужно искусственно создать в угле гигантское количество микроскопических пор. Увеличить внутреннюю поверхность в сотни раз. Один грамм хорошо активированного угля разворачивается в площадь, сопоставимую с теннисной площадкой. Каждая крупинка становится ловушкой для молекул токсинов, бактериальных ядов, продуктов гниения. Уголь связывает их на своей поверхности и не отпускает. Попав в кишечник, он работает как губка, впитывающая отраву, и выходит естественным путем, не причиняя организму ни малейшего вреда.

При дизентерии, при пищевом отравлении, при первых признаках холеры — порошок активированного угля, размешанный в кипяченой воде, может спасти жизнь. Не вылечить в одиночку, конечно, но оттянуть время, снять интоксикацию, дать организму шанс. А на фронте, где до ближайшего лазарета полдня пути, этот шанс стоит дороже золота.

Да и здесь, в мирном Петербурге, активированный уголь нужен не меньше. Городская вода грязная. Рабочие кварталы задыхаются от кишечных расстройств каждое лето. Люди умирают, и врачи разводят руками, потому что единственное, что они могут предложить, — тот же каломель, от которого выпадают зубы и разрушаются почки.

Так как же превратить обычный уголь в активированный?

Хлорид цинка. Вот ключ ко всему.

Если пропитать березовый уголь или мелкие опилки концентрированным раствором хлорида цинка, а затем прокалить при высокой температуре без доступа воздуха, произойдет химическая активация. Хлорид цинка при нагревании работает как мощный дегидратирующий агент — он вытягивает воду из органической матрицы угля, разрушает смолы и тяжелые соединения, забивающие поры. На их месте остаются пустоты — тысячи, миллионы микроскопических каналов. Уголь превращается в настоящую губку для вредных веществ, способную захватить и удержать на своей поверхности в десятки раз больше токсинов, чем необработанный.

И все это осуществимо прямо сейчас, прямо здесь. Хлорид цинка продают свободно в любой химической лавке и в аптеках. Его используют паяльщики, красильщики тканей, добавляют в дезинфицирующие растворы. Березовые угли — и подавно не проблема.

Процесс я представлял себе отчетливо. Измельчить угли, пропитать концентрированным раствором хлорида цинка, дать просохнуть. Плотно утрамбовать в чугунную реторту, запечатать, оставив только крошечное отверстие для газоотвода. И прокалить при шестистах градусах. Именно при шестистах — не ниже, иначе активация будет неполной. И обязательно без доступа кислорода, потому что иначе уголь просто сгорит к чертовой матери, и вместо лекарства я получу горстку бесполезного пепла.

Но в домашней печи-голландке это сделать невозможно. Категорически. Проблема даже не в температуре, хотя и ее набрать непросто. Проблема в том, что при шестистах градусах хлорид цинка начнет разлагаться. Из реторты повалит густой белый дым — едкая, удушливая смесь паров цинка и соляной кислоты. В закрытой комнате это означает отравление. В квартире доходного дома — скандал, полицию, и даже, возможно, тюрьму. Нужна печь с хорошей тягой и мощная вытяжка. То есть, нужен кузнечный горн.

Я развернулся и пошел обратно в подъезд.

Графиню я нашел у нее в квартире. Дремала, похоже, но услышала, что я стучусь, и вышла.

— Аграфена Тихоновна, — сказал я с порога. — Нет ли у вас на примете знакомого кузнеца?

Она остановилась, подняла на меня темные глаза.

— Кузнеца?

— Именно.

— Есть. Василий Лукич Ковригин, на Лиговке, за Обводным. А вам зачем? Странно как-то!

— Мне нужно ненадолго арендовать печь. Хочу улучшить кое-какое лекарство.

Графиня посмотрела на меня долгим взглядом и пожала плечами.