Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Воздушный бой длился двадцать две минуты.

Северов сбил вторую «Штуку» на отходе, когда та, уже без бомбы, тянула на юг, к своему аэродрому. Зашёл снизу-сзади, короткая очередь в мотор, масло забрызгало фонарь «лаптёжника», и он пошёл вниз, к облакам. Экипаж выпрыгнул — два парашюта раскрылись над заливом, и Северов отвернул, потому что по парашютам не стрелял. Два сбитых за один вылет. Месяц назад он радовался бы. Сейчас не чувствовал ничего — адреналин съел все эмоции, оставив только концентрацию и мокрые от пота ладони.

«Мессершмитта» он зацепил минутой позже, в лобовой атаке, которую не планировал — «худой» вынырнул из облака прямо перед ним, лоб в лоб, и оба дали очередь одновременно. Северов видел вспышки на капоте «мессершмитта» — попал, — и одновременно почувствовал удары по своему крылу. Две пробоины в левом крыле, у корня, и одна — в фюзеляже, за кабиной. «Мессершмитт» прошёл мимо, задымил и ушёл в облака. Як тянул нормально, мотор работал, рули слушались. Повезло. В этот раз повезло.

К семи десяти бой закончился. «Штуки» уходили на юг, рассыпавшись, поодиночке и парами, преследуемые русскими истребителями. «Мессершмитты» прикрывали отход, огрызаясь короткими очередями.

Рудель приземлился в Сиверской в семь сорок. Вылез из кабины, стянул шлемофон. Руки тряслись. Техник подбежал, посмотрел на машину.

— Семь пробоин, герр обер-лейтенант. Руль направления повреждён.

Рудель кивнул. Посмотрел на лётное поле. Из четырнадцати «Штук» его группы вернулись девять. Пять не вернулись. Из второй группы — восемь. Из третьей — десять. Итого: двадцать семь из сорока двух. Пятнадцать «Штук» потеряно. Плюс три «мессершмитта» из прикрытия.

Восемнадцать машин. За один вылет.

Результат: одно прямое попадание в «Марат», повреждения. Один эсминец потоплен. Один тральщик повреждён. «Октябрьская революция» не пострадала.

Рудель сел на ящик у капонира. Достал флягу, отпил воды. Он попал. Лично попал в «Марат». Видел вспышку, видел дым. Но корабль не затонул. Горел, дымил, потерял башню — и продолжал стрелять. Из трёх оставшихся башен шёл огонь, стволы поворачивались, и снаряды по-прежнему уходили на юг, к дорогам, по которым шли немецкие колонны.

Подошёл Фишер, начальник штаба авиагруппы, с блокнотом.

— Штаб группы армий запрашивает результаты.

— Передайте: «Марат» повреждён, одна башня выведена из строя. Эсминец потоплен. Тральщик повреждён. Наши потери: пятнадцать Ю-87, три Bf-109.

Фишер записал. Потом поднял глаза.

— Повторный вылет?

— Не сегодня. И не завтра. Через неделю, может быть, если дадут пополнение. Восемнадцать машин, Фишер. У нас нет столько запасных.

Фишер помолчал. Потом спросил то, что Рудель не хотел обсуждать:

— Откуда они знали? Истребители были в воздухе до того, как мы пересекли линию фронта. С прикрытием — и то потеряли половину. Без прикрытия — потеряли бы все.

Рудель посмотрел на него. Ответа у него не было. Колокольни. Наблюдатели. Что-то ещё, чего он не понимал. Русские видели их задолго до того, как должны были увидеть. Каждый раз. Без исключений. И пока эта загадка не будет разгадана, каждый налёт на Кронштадт будет стоить эскадры.

Рудель не ответил. Допил воду из фляги. Закрутил крышку. Ответа у него действительно не было, и говорить то, чего не знаешь, он не любил.

Он не узнал. Ни в этот день, ни позже. Станции РУС-2 стояли на своих позициях, тихие, незаметные, и их операторы — двадцатилетние выпускники радиотехникумов, обученные по программе, которую кто-то в Москве утвердил ещё в тридцать восьмом году, — продолжали видеть немецкие самолёты за сто километров, и продолжали поднимать перехватчиков, и продолжали выигрывать те двадцать минут, которые отделяли перехват от катастрофы.

Трибуц позвонил Жукову в девять утра.

— Товарищ генерал армии, Трибуц. Сегодня в шесть пятьдесят авиация противника нанесла массированный удар по кораблям в Кронштадте. До сорока пикировщиков с истребительным прикрытием.

— «Марат»?

— Одно прямое попадание. Вторая башня выведена из строя. Пожар ликвидирован. Корабль на плаву, три башни боеспособны. Потери экипажа: убитые и раненые.

— «Октябрьская»?

— Не пострадала.

— Эсминцы?

— «Сильный» потоплен. «Зыбь» повреждён, сел на грунт.

Жуков помолчал. «Марат» с тремя башнями вместо четырёх — это минус четверть главного калибра. «Сильный» на дне. Плохо. Но «Марат» жив. Девять стволов продолжают работать. И «Октябрьская» — цела, ни царапины. Два линкора — один раненый, другой невредимый — это всё равно сила, которой у немцев на суше нечего противопоставить. Пока корабли стреляют, рубеж стоит.

— Потери противника? — спросил Жуков.

— Восемнадцать машин. Пятнадцать пикировщиков, три истребителя. Истребительная авиация фронта и корабельная зенитная артиллерия.

Восемнадцать из сорока двух. Почти половина. Жуков прикинул: чтобы повторить налёт такой же силой, немцам нужно либо перебросить эскадру с другого участка, либо ждать пополнения. И то, и другое — время. Неделя, может быть, десять дней.

— Владимир Филиппович. Ремонт второй башни?

— Предварительно — поворотный механизм требует замены. Неделя, может быть, десять дней.

— Десять дней без башни. Справитесь?

— Девять стволов. Для поддержки рубежа — достаточно. Но если повторят налёт и попадут ещё раз — в погреб или в машинное…

— Не повторят, — сказал Жуков. — Не скоро. Восемнадцать машин за утро — это цена, которую Люфтваффе не может платить часто. А мы сделаем так, чтобы цена росла. Усильте зенитное прикрытие. Я свяжусь с авиацией фронта — пусть готовят ответ.

Трибуц замолчал на секунду. Потом:

— Ответ?

— По аэродрому в Сиверской. Там сидят пикировщики. Чем меньше их останется на земле, тем меньше прилетит в следующий раз.

Положил трубку. Позвонил командующему авиацией фронта.

— Завтра на рассвете. Четвёрка штурмовиков по аэродрому Сиверская. На бреющем, внезапно. Цели — самолёты на стоянках, топливные склады. Не задерживаться: один заход и уход. Истребительное прикрытие — две пары.

— Есть.

На следующее утро, шестнадцатого сентября, четыре штурмовика вышли на аэродром Сиверская на высоте тридцать метров. Зенитки не успели — к тому моменту, когда расчёты добежали до орудий, штурмовики уже отстрелялись и уходили на север, прижимаясь к верхушкам деревьев. На лётном поле горели три «Штуки» у капониров, бензозаправщик и склад запасных частей. Ещё два Ю-87 получили осколочные повреждения.

Рудель стоял на краю лётного поля и смотрел на воронки, на горящие машины, на людей, которые тушили, оттаскивали, кричали. Три «Штуки» — из тех двадцати семи, что вернулись вчера. Теперь двадцать четыре. Минус три от бомбёжки аэродрома, которой не было ни разу за весь месяц. Русские не просто перехватывали — русские наносили ответный удар. Новое. Опасное. Рудель стоял и думал о том, что война в воздухе над Ленинградом идёт не так, как планировали.

Жуков узнал о результатах налёта на Сиверскую в полдень. Три уничтоженных пикировщика, два повреждённых, бензозаправщик. Мелочь по масштабам войны. Но не по масштабам Ленинграда, где каждый «лаптёжник» на одну сторону весов, а каждый ствол «Марата» — на другую.

Он открыл блокнот и дописал: «Потери Л/в за налёт на Кронштадт: 18 машин. Потери Л/в за наш налёт на Сиверскую: 3+2. Итого за 2 дня: минус 23 машины у противника. Повторный налёт на Кронштадт — не ранее чем через 10–14 дней. Ремонт 2-й башни — 10 дней. Успеваем.»

Успеваем. Слово, которое Жуков не любил, потому что оно подразумевало гонку. Но гонку он вёл — и пока вёл с опережением. «Марат» починят раньше, чем немцы соберут силы для нового налёта. И когда соберут — перехватчики снова будут в воздухе за двадцать минут до подлёта, и зенитки будут стрелять точнее, и лётчики вроде Северова, которые два месяца учились бить «Штуки», будут бить их ещё лучше.

Положил блокнот в карман. Встал. Пошёл к телефону — нужно было звонить командирам участков, проверять, как отбит утренний штурм, считать потери, двигать фишки. Война не ждала, пока он думал.