Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Глава 33  

Берег

Капитан-лейтенант Фёдор Ильич Зубков командовал баржей Т-44 четвёртый год и за эти четыре года выучил о Ладоге одну простую вещь: озеро не прощает.

Ладога не море, но и не пруд. Волна короткая, злая, не океанская, которая поднимает и опускает, а рваная, бьющая в борт, как кулак. Речная баржа, плоскодонная, рассчитанная на тихую воду каналов и рек, в такой волне — как бумажный кораблик в луже, по которой топают сапогом.

Т-44 была именно такой баржей. Тридцать метров длины, восемь ширины. Борт деревянный, обшитый железом, которое ржавело с первого дня и к четвёртому году превратилось в кружево. Мотор дизель, капризный, как старый кот: то работает, то нет, и предсказать невозможно.

Двадцатого сентября Зубков принял на борт двести тонн, муку и консервы, полная загрузка. Баржа просела до ватерлинии, борт над водой сорок сантиметров. В хорошую погоду достаточно. В плохую вопрос.

Погода была плохая. С утра дул юго-западный, порывами до четырёх баллов. Для моря ничего, прогулочный ветер. Для Ладоги вариант рабочий. Волна полтора метра, с гребешками. Зубков посмотрел на озеро с причала в Осиновце и подумал то, что думал каждый раз: не хочу. И, как каждый раз, пошёл на борт.

Осиновец за последние три недели изменился так, что Зубков не узнавал места, в которые заходил до войны. Тогда здесь был деревянный причал для рыбацких лодок, два сарая и контора с табличкой «Ленинградское речное пароходство, пристань Осиновец». Теперь одиннадцать причалов, сколоченных из свежих брёвен, уходящих в воду на тридцать-сорок метров. Склады, землянки, зенитные батареи. Грузовики, подвозящие муку и консервы. Очереди людей, ожидающих погрузки на баржи, — тех, кого эвакуировали уже не поездами, а водой.

Зубков видел, как порт рос — неделю за неделей, причал за причалом. В первую неделю три причала, беспорядок, грузчики не знали, куда нести. Во вторую — пять причалов, склады, графики. В третью — десять, зенитки, прожектора. Порт учился, как учится живой организм: быстрее грузить, точнее стрелять, лучше прятать баржи от бомбёжки. Каждый день — что-то новое. Не агония. Строительство.

Баржа вышла из Осиновца в четырнадцать ноль-ноль. Курс — на Кобону, восточный берег, сорок километров по воде. В мирное время — четыре часа хода. Сейчас — столько же, если повезёт. Если не повезёт — дольше. Или никогда.

Конвой: три баржи, две с грузом, одна с людьми. Сопровождение — катер МО, маленький, с пулемётами и орудием. Против немецкого бомбардировщика — что мышь против кошки. Но катер был, и его пулемёты смотрели в небо.

Зубков стоял в рубке. Рубка — громкое слово для фанерной будки, в которой помещались штурвал, компас и человек, если человек не слишком широк в плечах. Зубков был широк, и бока его упирались в стенки, и он чувствовал каждый удар волны телом.

Моторист Ваня Пряхин сидел внизу, у дизеля, и слушал мотор. Пряхин был из Новой Ладоги, потомственный речник, и мотор он слушал так, как музыкант слушает инструмент: по тону, по ритму, по вибрации. Когда дизель работал ровно, Пряхин молчал. Когда начинал чихать — высовывался из люка: «Фёдор Ильич, левый цилиндр шалит». Или, один раз, когда дизель встал посреди озера в августе: «Фёдор Ильич, приехали», — и четыре часа лежал в моторном отсеке по пояс, перебирая топливный насос голыми руками, и починил, и баржа дошла, и Зубков тогда подумал: вот человек, ради которого стоит выжить в этой войне.

Первый час прошёл спокойно. Волна била в левый борт, баржа кренилась, мешки в трюме поскрипывали, но не смещались — уложены были плотно. Зубков вёл по компасу и смотрел на небо. Облачность низкая. Немецким бомбардировщикам трудно работать под облаками — заходить на пикирование нужно с высоты, а высоты нет. Но штурмовики могут пройти и под облаками.

На втором часе ветер усилился.

Зубков почувствовал это раньше, чем увидел: баржу качнуло сильнее, нос зарылся в волну, и брызги перелетели через палубу и ударили в стекло рубки. Посмотрел на ветромер. Юго-западный, пять баллов. Волна два метра. Борт над водой — сорок сантиметров. Два метра волны и сорок сантиметров борта — арифметика, от которой любой учебник по мореходству пришёл бы в ужас. Зубков учебников не читал. Он знал проще: если волна перехлёстывает через борт, трюм заливает, мука промокает, баржа тяжелеет и садится глубже, и это замкнутый круг, который заканчивается на дне.

— Пряхин! Обороты!

— Полные, Фёдор Ильич. Двести десять.

— Давай двести тридцать. Нужно пройти быстрее, пока не раздуло.

— Двести тридцать — он греется, Фёдор Ильич.

— Пусть греется. Мы тоже.

Мотор взвыл выше, баржа пошла быстрее, нос начал резать волну, а не подниматься на неё. Но корпус трясло сильнее, и где-то в трюме что-то стукнуло — глухо, тяжело. Мешок упал. Или лопнул крепёж.

Третий час. Ветер шесть баллов. Волна два с половиной метра. Небо потемнело, облака опустились, и горизонт исчез — вода и небо слились в одну серую стену, и Зубков шёл по компасу, как слепой по стене, на ощупь.

Баржа с людьми, шедшая второй в конвое, начала отставать. Зубков видел её в кормовое окно — тёмный силуэт, качающийся на волнах. На палубе, под брезентом, сидели люди — женщины, дети, старики. Триста человек. Они сидели на палубе, потому что трюм был залит водой по щиколотку — баржа текла, и помпа не справлялась.

Четвёртый час. До Кобоны пятнадцать километров. Час хода. Если мотор не встанет. Если волна не перевернёт. Если немцы не прилетят.

Немцы прилетели.

Зубков услышал их раньше, чем увидел: гул моторов, низкий, тяжёлый, с северо-запада. Не пикировщики — штурмовики, судя по звуку. Низко, под облаками. Двигались вдоль берега, высматривая.

— Воздух! — крикнул Зубков, хотя кричать было некому, кроме Пряхина внизу.

Катер МО развернулся и побежал навстречу звуку, пулемёты задрались в небо.

Два самолёта вынырнули из облаков слева, низко, быстро. Хейнкели, средние бомбардировщики. Шли парой, один чуть выше другого, и в брюхе каждого висели бомбы.

Катер открыл огонь. Пулемёты затрещали, трассеры потянулись к самолётам. Орудие ударило — разрывы появились рядом с головным Хейнкелем, но не попали.

Первый Хейнкель прошёл над конвоем. Бомба отделилась — и ушла в первую грузовую баржу, ту, что шла головной.

Зубков увидел вспышку, потом — столб воды и дыма, поднявшийся над носовой частью. Баржа дёрнулась, как раненое животное. Из пробоины в борту хлынула вода, и нос начал оседать. Мешки из развороченного трюма посыпались в озеро — белые на серой воде, как лепестки.

Экипаж — трое — был жив. Зубков видел, как они выбирались из рубки, как один закрывал пробоину брезентом, как другой бросил за борт якорь, чтобы баржу не развернуло бортом к волне. Баржа не тонула — бомба попала в носовой трюм, но переборка к кормовому держала, и корма оставалась на плаву. Половина груза потеряна. Половина — цела. Если дотянут до Кобоны — спасут остальное.

Второй Хейнкель целил в баржу с людьми.

Зубков видел это, как видят кошмар: медленно, ясно, с той невозможной чёткостью, которая бывает, когда мозг отказывается верить в то, что показывают глаза. Самолёт шёл прямо, низко, и бомба отделилась, и пошла вниз, и баржа с людьми, с тремястами женщинами, детьми, стариками, была прямо под ней.

Бомба легла в воду за кормой баржи. Не попал. Промахнулся, или ветер снёс, или прицел сбился от зенитного огня — неважно. Столб воды обрушился на корму, смыл за борт двух человек и ящик с вещами. Баржа накренилась, выправилась, продолжала идти.

Хейнкели ушли. Развернулись, набрали высоту и ушли на запад, и Зубков смотрел им вслед, и руки его на штурвале были мокрыми.

— Пряхин! Мотор?

— Работает, Фёдор Ильич. Левый цилиндр стучит, но тянет.

— Тяни. Десять километров.

Десять километров. Волна не стихала, ветер не стихал, и баржу бросало из стороны в сторону, и вода хлестала через борт, и в трюме мешки мокли, и мука в мешках набухала, и баржа тяжелела, и садилась глубже, и Зубков чувствовал это по тому, как штурвал тянул вправо — баржа теряла остойчивость, крен нарастал.