Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Он принял решение.

— Пряхин, наверх. Мешки за борт. Верхний ряд, двадцать штук. Быстро.

Пряхин вылез из люка, посмотрел на Зубкова. Не переспросил. Понял. Полез в трюм. Через минуту первый мешок вылетел за борт — пятьдесят килограммов муки, хлеб для тысячи человек на день, — и ушёл в серую воду, и не всплыл. Второй. Третий. Пятый. Десятый. Двадцатый.

Тонна муки. На дне Ладоги. Зубков считал мешки и считал людей, которые не получат хлеба, и знал, что если не сбросит — не получат хлеба все, потому что баржа пойдёт на дно, и вся мука утонет вместо двадцати мешков.

Баржа выправилась. Крен ушёл, штурвал полегчал, нос поднялся. Пряхин вылез из трюма, мокрый, в муке, похожий на привидение.

— Хватит?

— Хватит. Иди к мотору. Левый цилиндр послушай.

Пряхин ушёл вниз. Зубков вёл баржу по компасу, и через тридцать минут из серой мути впереди проступил берег — тёмная полоса, низкая, плоская, с огоньками у причалов. Кобона.

Он привёл баржу к причалу в восемнадцать сорок. Шесть часов вместо четырёх. Головная баржа — та, в которую попала бомба, — дотянула через час, с креном на нос, с водой в трюме. Половину мешков спасли, половину — нет. Баржа с людьми пришла последней, с креном, с водой по колено, с тремястами людьми на палубе, мокрыми, замёрзшими, живыми.

Двоих, смытых за борт при бомбёжке, катер МО подобрал. Одного — женщину — живой. Второго — старика — мёртвым. Сердце.

На причале стояли грузовики — порожние, ждущие муку. Мешки пошли из трюма наверх, с баржи на причал, с причала на грузовик. Тонна муки — на дне озера. Половина головной баржи — тоже на дне. Остальное — доехало.

Зубков стоял на причале и курил. Папироса мокла в пальцах, дым мешался с паром от дыхания — сентябрь, вечер, холодно. Озеро за его спиной чернело, волны бились о сваи причала.

Посмотрел на баржу с людьми, которую швартовали рядом. Триста человек вставали с палубы — медленно, с трудом, разминая затёкшие ноги. Женщина с двумя детьми — девочка лет семи, мальчик лет четырёх — спустилась по сходням, держа обоих за руки. Девочка шла сама, мальчика мать несла на руке, второй рукой хватаясь за перила. Мальчик спал. Проспал бомбёжку, волну, шесть часов на ладожской болтанке. Дети умеют спать, когда взрослые не могут. Может быть, это и есть то, что нужно спасать.

Зубков пошёл на баржу. Нужно было проверить трюм, оценить повреждения, подлатать то, что можно подлатать. Завтра или послезавтра — обратный рейс. Пустым, за новым грузом. И снова сорок километров, и снова волна, и снова ветер, и снова небо, из которого может упасть бомба.

Он спустился в трюм. Пряхин уже был там, ковырялся в моторе, бормоча что-то невнятное — разговаривал с дизелем, как с живым существом, и дизель, судя по всему, слушал, потому что работал.

— Левый цилиндр?

— Кольца, Фёдор Ильич. Менять нужно. Но если аккуратно — ещё три-четыре рейса протянет.

Три-четыре рейса. На дне Ладоги — мешки с мукой и половина грузовой баржи. На плаву — всё остальное. И люди — живые, все, кроме одного старика, у которого остановилось сердце. Можно было потерять больше. Гораздо больше. Зубков это знал, как знают люди, которые каждый день проходят через место, где могут погибнуть, и каждый раз возвращаются.

На западном берегу, в Осиновце, комендант порта в это время стоял у причала номер семь и смотрел, как сапёры вбивают сваи для двенадцатого.

За три недели порт вырос из ничего. Не из ничего — из брёвен, гвоздей, горбыля, рабочих рук и приказа, который Жуков отдал в первый свой день. Десять причалов построили за десять дней. Одиннадцатый — за три. Двенадцатый строили сейчас, ночью, при свете костров и керосиновых ламп.

Склады. Дощатые, крытые брезентом. Мука шла и шла — из-за Урала, с юга, из закромов, о которых комендант ничего не знал, но которые, видимо, не кончались, потому что грузовики стояли в очереди на причалах, и война пахла не только порохом, но и хлебом.

Зенитные батареи. Три, расставленные треугольником вокруг порта. Немцы бомбили порт трижды за последние две недели. В первый раз — разнесли причал, убили грузчиков, потопили пустую баржу. Во второй — промахнулись. В третий — зенитки сбили один «юнкерс», и оба оставшихся сбросили бомбы в озеро и ушли. Порт учился защищаться.

Комендант, капитан третьего ранга Модин, стоял у причала и считал. Он считал всегда — тонны, рейсы, баржи, людей. И считал не только текущий день, а динамику. В первую неделю через Осиновец проходило сто тонн в сутки — и каждая тонна давалась кровью. Во вторую — вдвое больше. В третью — ещё больше. Порт разгонялся. Причалы, склады, люди — всё притиралось, и то, что в первые дни казалось хаосом, превращалось в систему. Не идеальную — на войне идеальных систем не бывает. Но работающую. Муку не ждали на причале — она уже стояла в складе. Баржу не искали у стенки — она стояла у своего причала, по расписанию. Грузчики знали, куда нести, и несли, не спрашивая.

Сегодня: три баржи ушли в Кобону с грузом, одна вернулась повреждённая. Триста человек эвакуировано. Потери — мешки в воду, половина одной баржи, один человек. Могло быть хуже. Бывало хуже. Но тенденция — лучше. Каждая неделя — лучше предыдущей.

И Ладога замерзала.

Модин видел это каждое утро: у берега, в затишье за причалами, вода покрывалась тонкой корочкой льда. Прозрачной, хрупкой, исчезающей к полудню. Но каждое утро корочка была чуть толще, чуть прочнее, и каждое утро она таяла чуть позже. Через месяц-полтора навигация закончится. Ладога станет, и баржи не пойдут.

Что тогда?

Модин знал что тогда. Ледовая дорога. Грузовики по льду, от Осиновца до Кобоны. Он знал, потому что приказ готовить трассу пришёл из Москвы ещё в августе. В августе, когда озеро было тёплым и навигация шла полным ходом, и никто, кроме Модина и ещё нескольких человек, не понимал, зачем. Зачем в августе думать о льде? Зачем выделять инженера, грузовики, доски для настилов, бочки с песком для обозначения трассы? Модин тогда подумал: кто-то в Москве либо сумасшедший, либо знает что-то, чего не знаю я. Теперь, в сентябре, глядя на ледяную корочку у причала, он понимал: не сумасшедший. Знал. Как знал про подвалы с мукой, которые набили до войны. Как знал про эвакуацию, которую начали задолго до того, как кольцо начало сжиматься. Кто-то в Москве видел дальше, чем полагалось, и каждый раз это «дальше» оказывалось правильным.

Инженер, майор из дорожно-строительной бригады, стоял рядом с рулеткой и блокнотом. Тот самый, которого прислали в августе.

— Ледовая трасса. Когда начнёте разведку?

— Как только лёд встанет на пять-семь сантиметров. Группы с шестами и верёвками. Промерим толщину по всей трассе. Отметим трещины, промоины, полыньи. Когда дойдёт до пятнадцати — пустим конные подводы. Когда до тридцати — полуторки. Грузовики уже выделены, стоят в Жихарево. Доски для настилов завезены. Регулировочные посты — знаю, где ставить, разметил ещё в августе.

— Потери?

Инженер посмотрел на озеро, где у берега блестела ледяная корочка, ещё невинная, ещё прозрачная.

— Лёд непредсказуем. Но мы будем промерять каждый день. Каждый участок. Если где-то тонко — объезд. Если трещина — настил. Мы готовились, товарищ капитан третьего ранга. Не импровизируем.

— Между концом навигации и началом ледовой дороги — окно. Две-три недели, когда ни баржи, ни грузовики.

— Мы его сократим. Конные подводы пойдут по тонкому льду раньше, чем грузовики. Полтонны на санях — не полторы тонны на полуторке. Лёд выдержит при двадцати сантиметрах. Меньше, чем баржами, но не ноль. Подвалы в городе дадут остальное.

— Подвалы, — повторил Модин. — Да. Подвалы дадут.

Подвалы, которые набили мукой и крупой до войны. По приказу того же человека в Москве, который знал про лёд в августе. Модин не знал его имени и не спрашивал. Но был ему благодарен — тихо, про себя, как бывают благодарны люди, которые понимают, что кто-то, невидимый, сделал работу, которая спасает жизни.

Инженер кивнул. Ушёл к причалу, мерить глубину у свай — ему нужно было знать, как крепить ледовую трассу к берегу.