Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка"

Баронесса Лерхен смотрела вслед Григорию Ивановичу будто интерн на профессора, ляпнувшего на обходе что-то несусветное. Она закатила глаза и буркнула себе под нос:

— Еще мы кровь не пускали, когда организм и так ослаблен.

Я едва не выронила бокал. Могла ли провинциальная барышня так рассуждать или я ослышалась?

— Вы что-то сказали? — повернулась я к ней.

Девушка вздрогнула, в глазах промелькнуло что-то похожее на страх.

— У вас потрясающий бал, Анна Викторовна, — произнесла она безупречно светским тоном. — Я невероятно рада здесь оказаться.

Я все же ослышалась?

Я взяла второй бокал лимонада, соображая, как бы поаккуратней вывести разговор на нужную тему, но тут за моим плечом вырос Степан.

— Анна Викторовна, на минутку, если позволите.

— Простите, баронесса.

Девушка присела в книксене.

Степан указал в сторону темного пока входа в столовую. Я двинулась туда.

— Григорий Иванович, это никуда не годится, — донесся до меня сухой голос вице-губернатора. — Мне придется краснеть перед Андреем Кирилловичем, а тому — терпеть недовольство Петербурга.

Я замедлила шаг, навостряя уши.

Доктор тяжело вздохнул. Его круглое, мягкое лицо вдруг осунулось, словно с него стерли привычную маску благодушного уездного эскулапа, и превратилось в лицо человека, который устал биться головой о стену.

— Петр Аркадьевич… — Голос Григория Ивановича дрогнул, и мне показалось, что он едва сдерживает эмоции. — Я могу прислать в Ключевский уезд лучших оспопрививателей. Я могу обеспечить их вакциной. Чего я не могу сделать — так это вложить здравый смысл в головы крестьян! Вы знаете, что они творят, едва отойдя от прививателя?

Вице-губернатор поморщился, похоже, не желая вдаваться в физиологические подробности.

— Они бегут высасывать вакцину из надрезов на руках своих детей! — с горечью продолжил доктор, не обращая внимания на гримасу чиновника. — Называют след от вакцинации антихристовой печатью. А как только в соседней деревне кто-то заболевает настоящей, черной оспой, бабы пекут пироги, хватают младенцев и бегут туда на поклон! Зовут болезнь Оспицей Матушкой. Умоляют заразить своих детей, покупают струпья за копеечку и втирают их в кожу здоровым детям!

Мороз продрал по коже, я остановилась так резко, что Степан едва не налетел на меня.

— А когда деревня вымирает наполовину, утешаются тем, что покойники в раю покроются жемчугом, — договорил доктор.

— Это варварство, Григорий Иванович. Но вы — человек образованный. Вы обязаны их просвещать, — сухо парировал чиновник, явно больше озабоченный статистическими данными для Петербурга, чем деревенскими суевериями.

— Просвещать⁈ — Доктор невесело усмехнулся. — Я для них — слуга дьявола. Петр Аркадьевич, мне нужны силовые меры. Один из моих оспопрививателей едва успел ноги унести. В лучшем случае крестьяне прячут детей по лесам. Дайте мне приказ, обязывающий исправников и становых приставов содействовать оспопрививателям.

Вице-губернатор пожевал губами, прикидывая политические риски.

— Я дам распоряжение исправнику Ключевского уезда о содействии. Искренне советую вам сейчас, пока он на балу, найти его и поговорить лично. А за официальным предписанием пришлите кого-нибудь к моему секретарю во вторник утром.

— Благодарю вас, Петр Аркадьевич. И, пожалуй, я попрошу отца Павла списаться с благочинным Ключевского уезда. Пусть тот наставит своих сельских батюшек на путь истинный, чтобы они паству свою просвещали с амвона, а не потакали бабьим сказкам. Если крестьянин услышит от священника, что прививка — дело богоугодное, исправнику не придется применять силу.

— Это уж на ваше усмотрение, Григорий Иванович.

Я медленно выдохнула, направляясь к двери буфетной. Века идут, люди не меняются. В мое время боялись прививок, потому что прочитали в интернете про аутизм. Здесь — из-за печати антихриста. Декорации меняются, страх и необразованность — нет.

Степан распахнул передо мной дверь, я поморщилась от яркого света в буфетной. Вокруг кипела работа. В одном углу девки мыли и споласкивали бокалы, кто-то перетирал тарелки, рядом с кухней укладывали на блюда закуски, вынесенные оттуда, на отдельном столе переливали вино из бутылки.

— Осмелюсь спросить, барыня, что велите с вором делать? Поймали голубчика, когда бутылку шампанского за пазуху сунул. Наказ ваш я им всем передавал, еще когда по первости договаривались, и сегодня днем повторил.

Ага. Кто-то из тех самых лакеев, которых прислал дворецкий Дворянского клуба по протекции Корсакова. И именно поэтому Степан не решил дело сам, не спустил парня с крыльца и не выбил из него дух в темном углу, а позвал меня.

Если Степан вышвырнет вора самостоятельно, предводитель дворянства может высказать губернатору, что в его доме безосновательно обижают людей, за которых он, пусть и опосредованно, поручился. А губернатор, в свою очередь, потребует от Корсакова объяснений, почему его люди воруют в чужом дому. Политический скандал на ровном месте из-за бутылки шампанского. Точнее, из-за того, что кто-то попался.

— Где он? — спросила я.

Степан вывел меня в черный коридор. Там в полутьме переминался с ноги на ногу парень во фраке и белом жилете, то и дело косясь на кучера, перегораживающего плечами коридор.

— Дел невпроворот, а два человека стенку подпирают вместо того, чтобы работать, — проворчала я.

— Виноват, Анна Викторовна, — поклонился Степан. Кучер вытянулся во фрунт.

Я перевела взгляд на воришку.

— Тебя Степан Прохорович предупредил насчет воровства? — спросила я.

Парень уставился в пол.

— Предупреждал? — повторила я тоном, услышав который, ординаторы вспоминали даже, казалось бы, благополучно забытый материал.

— П-предупреждал, барыня, — едва слышно выдавил он.

Гнать его сейчас взашей значит пробить дыру в обслуживании. Людей и так в обрез, каждый лакей на счету. Бал в самом разгаре, впереди еще ужин. С другой стороны, простить — расписаться в собственной слабости, и через час под фалдами фраков уплывет половина купленного на бал вина.

— Значит, так, — ровно произнесла я. — Выбор у тебя простой. Либо ты сейчас же уходишь. Оплату получишь только за отработанные два часа, за вычетом половины стоимости бутылки шампанского, которую ты пытался украсть. Это штраф за воровство в губернаторском доме. И завтра я лично, в присутствии предводителя дворянства, сообщу дворецкому Дворянского клуба причину твоего расчета.

Парень побледнел как полотно. Вылетит с волчьим билетом — навсегда останется без хорошего приработка в сезон балов.

— Барыня, Христа ради… — Он попытался броситься на колени, но кучер молча ухватил его за шкирку, удерживая на ногах. — Бес попутал… Семья, детки малые…

— Либо второй вариант, — перебила я его причитания. — Ты остаешься до конца бала. Но из твоей итоговой оплаты мы всё равно вычтем треть — как штраф за нарушение правил. И к вину и еде ты больше не прикоснешься. Степан Прохорович, — я повернулась к камердинеру, — отправь его в вестибюль, на прием шуб и подачу саней. А сюда, в коридор, переведи кого-нибудь из наших парней, чтобы уносил грязную посуду. Из тех же, кто сейчас носит посуду в зал, выбери самого расторопного и поставь к буфету разливать гостям вино.

Я снова посмотрела на парня.

— Выбирай. Дверь или вестибюль за две трети оплаты?

— Останусь, барыня! Век Бога молить буду, только не гоните! — закивал он, едва не плача от облегчения. Две трети платы были лучше, чем ничего и волчий билет от Дворянского клуба.

— Степан Прохорович, распоряжайтесь. — Я кивнула камердинеру, закрывая этот инцидент. — И проследите, чтобы замена прошла без суеты в залах.

— Не извольте беспокоиться, Анна Викторовна. Всё сделаем-с.

Я не стала возвращаться в буфетную, прошла через черный коридор в галерею зимнего сада. Плечи обдало прохладой. Позволив себе на миг прижаться лбом к оконному стеклу, я выпрямилась, натянула на лицо улыбку и открыла дверь в малую гостиную.