Хозяин теней 8 (СИ) - Демина Карина

Хотелось бы верить, что пытался, а не просто отстраивал жизнь заново.

— А они наверняка перестали бы доверять ему, — Тимоха смотрел на доску. — Я имею в виду абсолютное доверие…

Было ли оно вообще когда-нибудь абсолютным?

— Но они в нём тоже нуждались, — завершила Татьяна.

— Именно. Охотники… охотников немного. А уж тех, кто из старых родов, вовсе по пальцам пересчитать можно, — Карп Евстратович протянул руку. — Позволите. После катастрофы в роду Громовых наступает затишье. Ваш дед многое сделал, чтобы сохранить положение и имущество рода. А вот прочим так не повезло. Итак, через полтора года после несчастья с Громовыми погиб семилетний Епифан Мартыников.

Имя его появилось на доске, а я честно попытался вспомнить, кто это такой.

— Отцом его был Воин Алексеевич Михайловский…

А вот это имя помню. Оно из того списка первых, с которым я ещё в поместье Громовых ознакомился.

— У которого случился скоротечный роман с некой мещанкой, приведший к появлению Епифана. Воин Алексеевич мальца пытался признать, подал прошение, но бумаги оформить не успел. Скончался. Именно тогда старый Алексей Модестович Михайловский и взял мальчика с матерью в поместье, вознамерившись добиться признания Епифана законным наследником.

Мел оставляет на пальцах белые пятна, и это раздражает Карпа Евстратовича. И мел он перекладывает, а пальцы вытирает о халат.

— Молодой человек сбежал от няньки и утонул в пруду. От горя с Алексеем Модестовичем случился сердечный приступ. И вызванный целитель ничего не мог сделать. Род Михайловских прервался. Вернее земли и имя перешли к троюродному брату со стороны матери Алексея Модестовича, но сие родство, как понимаю, нам не интересно. Следом несчастье произошло и с Вычутковыми. Семья небольшая. Скромная. Чем-то похожи на Громовых. Трое сыновей, все взрослые. Опытные охотники. Собрали артели, уходили на ту сторону. Сперва не вернулся старший. Потом средний вернулся, но израненным. И принёс с собой чёрный мор. Увы, когда стало ясно, чем он болен, спасать было поздно.

По спине снова пополз характерный холодок.

А на доске появилось новое имя.

И новые мертвецы.

— Прорыв. И такой, что затягивать полынью пришлось совместными усилиями синода и охотников… и ещё схожий полугодом спустя. Он вычеркнул из Бархатной книги род Скорытниковых, а они славились силой, — Карп Евстратович вытер руки о халат. — Тогда Государь собрал отдельное совещание Совета. Были приняты некоторые… решения. Скажем так. Об обучении наследников с тёмным даром в университете. И в некоторых школах. А также об облегчении процедуры принятия в род лиц незаконнорожденных или же имеющих иное дальнее доказанное кровное родство.

— Это как? — уточнил Метелька.

— Это, брат мой, — Орлов всё-таки отряхнулся, как-то по-собачьи, всем телом, и выдохнул, отпуская неестественное для него оцепенение, — если вдруг когда-то, скажем, твоя сестрица вышла замуж в другой род, взяла другое имя, у неё народились дети, а потом у них и свои дети. И вот они живут под другим именем, но по крови будут и твоего рода. А если ещё и дар унаследуют, тогда вовсе хорошо.

— Именно, — Карп Евстратович склонил голову. — Случается, что кровь оживает и через два-три поколения. И охотнику будет тяжко среди огневиков, но сменить род по желанию не так и просто. Не поймут. Тут же иное, воля государя выше личных интересов.

Полезно, наверное.

И правильно, если так-то.

— Дим, а с вами что-нибудь приключалось? Такое? — я повернулся к Шувалову, который сидел тих и задумчив, почёсывая за костяным ухом костяную же башку Зевса. И когда тот успел под стол залезть? Но залез же, вместился, хотя стол небольшой, в отличие от умертвия. И лежит Зевс, никому не мешая.

— Не пытались ли Шуваловых вырезать? — уточнил Шувалов, не отвлекаясь от процесса. — Не уверен, но несколько лет тому дирижабль, на котором мы планировали вылететь в Петербург, потерпел крушение. Погибли люди. Много людей.

Он поднял взгляд, и я поразился тому, что глаза Димки посветлели.

— Потом было нападение на поезд. Отец ехал. Бомба взорвалась в его вагоне, но он незадолго до того перешёл в другой. Сказал, что ощущение было нехорошим. Он верит ощущениям.

И правильно делает.

Очень даже правильно.

— Тогда сочли, что это бомбисты. Отец поддерживал консервативную партию. До недавнего времени. Хотя и сейчас не разорвал с ними отношения, напротив, он посещает встречи, обсуждает некоторые вопросы. Скажем так, он придерживается мнения, что слишком радикальные перемены опасны. Что они усилят существующий раскол и спровоцируют на новую кровь. Но и оставлять всё, как есть, нельзя. Он за умеренный консерватизм.

Не буду спрашивать, как это, потому что дело личное, Шуваловское.

— Вот… были ещё экспроприации… в банке, куда он заглянул. Но там точно случайно, просто революционеры с пистолетами.

Это они зря. Некроманта пистолетом не возьмёшь.

— Да и в целом, врагов у Шуваловых немало. А бомбы порой закладывают и просто так, вне зависимости от имени.

Димка пожал плечами, помолчал немного и добавил.

— Но сейчас род никогда не собирается вместе, если вас это интересует. И охраны стало больше… правда, как понимаю, на неё рассчитывать всё же не стоит.

Глава 26

Глава 26

В дер. Казанке, Сучанской волости, живет крестьянин Паутов, который охотничьими подвигами может поспорить с любым героем Майн Рида. Ему сейчас 61 год. 40 лет он уже занимается в Уссурийском крае охотой. За это время ему удалось убить 17 тигров и до 70 штук медведей. Несмотря на старость и прежние раны, Паутов сейчас продолжает охотиться. В прошлом году он был представлен губернатором к серебряной медали.

Приамурье

Разговоры.

В кино как-то всё просто получалось. Имена ложатся, цепляясь друг за друга. Факты клеятся. И в итоге вырисовывается общая картина. А у нас оно как-то неправильно, что ли? Не работает система. В том смысле, что картина не вырисовывается. Имена остаются именами, факты фактами, а чтобы вместе и в одну систему — нет. Скорее уж призрак системы проглядывает, этакой раковой опухоли, отдельные метастазы которой мы зацепили.

Говорить я устал. И не только я. Это, оказывается, тяжело, и говорить, и думать. Нет, в той прошлой жизни у меня бывали многочасовые переговоры.

И споры.

И затяжные заседания, когда время останавливалось, но всё одно, те, прошлые, — это другое. Совсем-совсем другое.

— Дальше, — голос собственный сип. — Если закопаемся в мелочах, то никогда не закончим. Дим, надо, чтобы ты с отцом поговорил.

— Я поговорю, — перебил Алексей Михайлович. — Думаю, это будет полезней. Но верно, время уходит.

Время.

Тик-так.

Опять в голове это вот дурацкое, болезненное до крайности. Тик-так. И так-тик. И я трогаю языком зубы, точно пересчитывая их.

— Алексей Михайлович, — я поворачиваюсь к Слышневу, сила которого постепенно пропитывает помещение, незаметно, исподволь, но вот уже и Мишка отступил в дальний угол, и Тимоха то и дело плечом поводит, будто то чешется.

Терпим.

— К вам другой вопрос. Кто-то явно и намеренной убирал старые рода, из тех, что заключили договор с ней. Думаю, спорить не будете?

Молчание.

— Каждый род — это печать. Договор между ней и людьми. И граница. Если их сорвать, что будет с границей? Она исчезнет?

— Не сразу, — ответил вместо Слышнева Тимоха. — Граница — это не дверь и не замок, это сила и кровь. Они создают барьер. И они его поддерживают. Печати — это своего рода опорные столбы. Когда их не станет, граница начнёт рушится. Сделается более… прозрачной. Проницаемой для тварей.

И те непременно почуют.

— Сила нашего мира будет просачиваться в тот, и привлекать разных существ, — я продолжил мысль и поёжился, вспомнив танец чёрных скатов. Если одна хмарь выжрала поместье Громовых, то что будет, когда появится стая? И молчать об этом нельзя. — Там ведь всякое водится. Порой такое… если придёт стая хмарей, то…