Рядом оказался высокий парень с модной стрижкой, голубоглазый, с пробивающимися над верхней губой усиками.
— По какому предмету? — вырвалось у меня.
Парень удивлённо взглянул:
— По математике, конечно. А ты что думал?
— Держи, — я прижал портфель к стене, открыл и вытащил тетрадку.
И ноги сами понесли куда-то по коридору, мимо таких же, как я школьников, кто-то с красными галстуками, часть со значками октябрят и комсомольцев, но все одеты в старомодную школьную форму. Только один парень попался навстречу в настоящей гимнастёрке, с застёгнутыми на пуговицы кармашками на груди.
Класс с рядами парт, старых, с откидывающейся черной крышкой, круглым углублением для чернильницы и длинным для ручек. Где моя парта? А вот же она, у окна.
Парень, что просил списать, подбежал ко мне и бросил передо мной тетрадку.
— Я все списал, кроме последней задачки.
— Почему?
— Да ее никто не решил. Кроме тебя. Я и объяснить не смогу.
В класс прошёл мужчина, чем-то похожий на совсем молодого Василия Шукшина, в тёмных брюках и рубашке, но в светлом пиджаке, оглядел нас из-под очков в черной широкой оправе. Подошёл ко мне и взял тетрадь. Полистал. Взглянул как-то напряженно и хмуро:
— Туманов, иди к доске. Напиши решение этой задачи на доске. Сам. Без тетради.
Я вышел к грифельной доске, взял мел. Быстро написал условие задачи и решение. Отряхнув руки, развернулся к классу.
— Скажи, Туманов, кто помог тебе решить эту задачу?
— Никто. Я сам решил.
Учитель прошёлся мимо меня к двери, вернулся к окну. Присев на широкий подоконник, сложил руки на груди.
— Не мог ты ее решить сам. Там ошибка в условии была.
— А я понял и исправил, — спокойно, с достоинством, не отводя прямого взгляда от мужчины, ответил.
— Хорошо. Вот тебе ещё одна задача. Если не решишь при мне. С золотой медалью можешь распрощаться. Не люблю лгунов.
В душе всколыхнулась обида и злость. Взяв тряпку, стер прежнюю задачу. Написал условие той, что показал учитель. Задумался над решением. И в голове билась мысль, почему я в школе? Ведь я окончил университет, защитил диссертацию, и не могу решить одну простую задачу.
И тут поразила странная тишина, перестали скрипеть парты, смолкла болтовня, не стучала ветка разросшегося дерева. Я обернулся и замер.
Все ученики, словно в воздухе растворились. Исчез строгий учитель математики.
За партами в чем-то тёмном сидела Ратмира Витольдовна, и ее сестра. С бледными, восковыми, словно потерявшими все краски лицами. Я вздрогнул, выронил мел.
И проснулся.
Присел на диване, потёр лицо руками. Отнял их и понял, что вновь вернулся в тело 33-летнего мужчины. К чему этот сон? Почему он выглядел так реалистично, со звуками, запахами, мельчайшими деталями? На часах — восемь. Надо погладить костюм, лучший, принять душ, поесть. Сосало под ложечкой, низ живота скручивало, пытался отогнать страх, но получалось это плохо.
Вскочив, подошёл к окну. В свете фонарей, уже тускло горевших, увидел ту же самую хоккейную коробку, пустую. Спешащих на работу людей, сгорбленных под пронизывающим февральским ветром. Мутно темнеющие фигуры мужчин в пальто, куртках, в шапках-ушанках, женщины в светлых пальто и шубах. Кто-то тащил упирающегося малыша в детский сад, кто-то вёз на санках. Пробежала стайка школьников, остановились у сугроба, скатав снежки, начали кидаться. Подхватив портфели, помчались между рядами домов, подпрыгивая и крича друг другу что-то.
Я решил пойти в душ, вышел в коридор, в кухне гремела посуда, жена готовила завтрак и напевала какую-то весёлую мелодию. Увидев меня, улыбнулась:
— Умывайся и иди завтракать, соня!
После душа я вышел на кухню и в первое мгновение показалось, что у плиты мама, красивая, стройная, совсем молодая. Но потом видение исчезло, и я вновь увидел точёную фигурку жены, она суетилась у плиты, что-то помешивая в кастрюльке.
На столе уже стояла тарелка с дымящейся гречневой кашей с молоком, вазочка с печеньем, тарелка с нарезанной копчённой колбасой, сыром, отдельно открытая баночка со шпротами. Поразился щедрости жены.
— Тебе действительно должны наградить в Кремле? — первая же фраза Люды ответила на вопрос, почему жена так ласкова со мной.
— Да, майор Сибирцев выбил для меня медаль «За отличную службу по охране общественного порядка». Только я не думаю, что в Кремле. Слишком мелкая награда.
— А может и нет, — возразила жена, поставила передо мной чашечку с невероятно ароматным душистым запахом кофе. — Может, тебе сам Леонид Ильич награду вручит. И по телеку покажут.
Я ухмыльнулся, чего жене захотелось. Мужа-героя, которого покажут вместе с руководителем страны. Разочаровывать её не стал. Только таинственно улыбнулся, намазывая сливочное масло на кусочек хлеба.
После завтрака я отгладил свою лучшую рубашку, жена притащила шикарный галстук, с геометрическим рисунком из серо-голубых скошенных полос, явно импортный.
Я осматривал свой парадный вид в зеркале, когда раздался трезвон. Вошёл Сибирцев в распахнутой шинели, и сердце у меня куда-то ухнуло на мгновение. Но он лишь оглядел мою фигуру, одобрительно хмыкнул, но сказал:
— Подстричься тебе не мешало бы.
— Не успею уже, — возразил я, представляя, какие очереди в парикмахерской.
— Ничего, в нашу служебную заскочим, сделаем тебе модельную стрижку.
Я не стал возражать, хотя не понимал, к чему все эти условности. Неужели майор тоже считал, что меня будут награждать в Кремле?
— Ты готов? Тогда пошли.
Из комнаты выплыла Людка в брючном из ярко-синего шелка костюме, расшитым розами.
— О, Людмила Дмитриевна, — майор расплылся в улыбке и галантно поцеловал ручку Людке, что вызвало у неё на лице выражение, близкое к эйфории. — Доброе утро! Вот с вашим мужем едем в Кремль, на награждение.
— Да, это очень приятно, — проворковала моя супружница невероятно сексапильным голоском.
Около подъезда нас ждала милицейская «Волга» с шофёром, когда мы сели на заднее сидение, я спросил:
— На кой ляд все эти приготовления? Неужели эту медаль мне действительно в Кремле будут вручать?
— Нет. Не будут, — отозвался Сибирцев.
Я удивлённо взглянул на него, но майор взял папку, что лежала рядом с ним, и жестом фокусника вытащил оттуда лист с изображением ордена из двух скрещённых четырёхконечных звезды, в центре пятиконечная звезда в дубовом венке, окружённая лентой с надписью «За службу Родину в ВС СССР». На мгновение я потерял дар речи, потом пробормотал:
— Это что?
— Это орден третьей степени. Тебе.
— Но я не служу сейчас в войсках.
— Но служил. Когда мы собирали на тебя документы, то нашли информацию, что тебе уже должны были дать этот орден. Ты подвиг совершил, спас людей, когда твой командир трусливо сбежал.
— Да, а орден получил он. И что?
— Что-что? Награда нашла героя. Мы смогли поднять все документы о твоём подвиге, добавили все, что ты сделал для нас. Занесли тебя внештатным сотрудником. Ты же по званию капитан? Ну вот, получишь теперь этот орден в Кремле. А медаль я тебе сам вручу в твоей школе. В праздничной обстановке. Сева, — он чуть перегнулся за спинку, обратился к шофёру, — Давай дуй к нашей парикмахерской, сейчас героя подстрижём и поедем в Кремль.
Я откинулся на спинку сиденья, меня словно втолкнули в жарко натопленную баню, аж испарина выступила на лице. Пришлось вытащить платок и дрожащими руками обтереть.
— Не дрейфь, прорвёмся! — Сибирцев стукнул меня кулаком по плечу.
Заурчал мотор, машина снялась с места, вынырнув с моей улицы, пронеслась по проспекту. Потом куда-то свернула. И мы оказались около пятиэтажного кирпичного дома, с едва заметной вывеской на первом этаже «Парикмахерская». Там оказалась небольшая комната всего с одним креслом, в котором перед большим трёхстворчатым зеркалом сидел какой-то важный милицейский чин в мундире с тремя большими звёздочками на погонах. Когда парикмахер, худой мужчина в белом халате, иссиня-черными кудрями и большим горбатым носом, закончил с ним, я сел в кресло и Сибирцев сказал:
