«Один из них – заместитель ректора. Другой – главный редактор. Они могут убрать вас с дела одним звонком».
Это было серьёзно. Серьёзнее, чем я думал перед поездкой. В Краснозаводске я работал против Громова – крупного, но локального. Здесь – против системы, в которую встроены люди с настоящими связями. Один звонок – и я уехал. Один звонок – и Ирина оказалась без производства по Потапову. Один звонок – и Горелов получил выговор.
Эта мысль была холодной. Я лёг, попытался заснуть. Заснул не сразу.
В субботу мы с Савицким работали – рутинные опросы. Литературный музей Пушкинского дома. Сторожа, хранителей, научных сотрудников. Никаких прорывов – но методично, по списку.
Савицкий заметил, что я не такой, как обычно.
– Ты сегодня далеко.
– Думаю про Бобу.
– И?
– Не сейчас. Дайте день‑два.
– Хорошо.
Он не настаивал. Это была его особенность – он давал место.
К обеду я был выжат. Мы пообедали в столовой Управления, потом снова в музей – другая сцена, другие люди. К пяти закончили.
– На сегодня хватит, – сказал Савицкий. – Иди в гостиницу. Завтра выходной.
– У вас завтра?
– Если ничего не случится – да.
Я поехал в гостиницу.
В номере Зорина не было – он уехал куда‑то на выходные, к каким‑то друзьям. Я был один.
Сел на кровать. Думал.
И вдруг – захотелось услышать Горелова. Просто голос, простой разговор, что‑то понятное и привычное. Краснозаводск.
Я спустился в холл. На междугороднем телефоне‑автомате очередь не было – суббота вечер, никто не звонил. Я заказал у дежурной разговор с Краснозаводском, отделом милиции. Дежурная связалась с коммутатором, через десять минут меня позвали в кабинку.
В трубке – гудки, потом наш голос Краснозаводский. Через минуту – Горелов.
– Воронов? – голос его был удивлённый.
– Я. Здравствуйте, Юр.
– Откуда?
– Из Ленинграда. Из гостиницы.
– Что‑то случилось?
– Нет. Просто хотел услышать.
Пауза. Он переварил.
– Хорошо. Что там у тебя?
– Работаю. Дело о кражах в музеях. Местный майор – Савицкий, нормальный мужик. Двигаемся.
– А по своему?
– Двигаюсь. Тихо. Об этом не по телефону.
– Понял. Здесь – у меня для тебя кое‑что.
– Что?
– По Лапшину. Запрос отправил, как и говорил. Ответ пришёл. Лапшин в Ростове, согласен встретиться – но только когда ты сам приедешь. По телефону или письменно – не говорит. Хочет видеть, кто перед ним.
– Понял. Поеду после Ленинграда.
– Хорошо. Дальше – Ставровский. Я навёл справки через знакомых в министерстве. Полковник в запасе, шестидесяти двух лет, курирует отрасль действительно. Семья – жена, двое взрослых детей, оба в Москве. Связи – широкие. К нему так не подобраться.
– Не подобраться?
– Нужен повод. И – нужны материалы, чтобы можно было задавать вопросы. Пока что у нас только косвенная связь через машину. Мало.
– Согласен. Будем накапливать.
– Будем. – Пауза. – Алёша.
– Что?
– Ирина приходила в отдел в среду. По другому делу – её вызывал Нечаев. Но после совещания – задержалась, спросила меня, как ты.
– И?
– И я сказал: уехал, вернётся к концу января, держусь нормально. Она кивнула. Потом ещё постояла, ничего не сказала, ушла.
Я молчал.
– Как она? – спросил я наконец.
– Нормально. Работает. Но – заметил, что – постарела чуть‑чуть. Не внешне. В лице. Видимо, скучает.
– Понятно.
– Сказать ей что‑нибудь от тебя?
Я подумал.
– Скажите – что я её помню. Что вернусь. Что – всё то же самое.
– Скажу.
Пауза. Связь немного шипела.
– Юр.
– Что?
– Спасибо.
– Хватит уже благодарить. Иди работай.
– До конца месяца, может, ещё позвоню.
– Звони.
Я повесил трубку.
Поднялся в номер. Сидел на кровати, смотрел в окно. На улице была ночь – фонари жёлтые, дождь продолжался редкими каплями.
«Постарела чуть‑чуть. В лице».
Я представил её – за столом в прокуратуре, в строгом платье, волосы собраны. Она работает, всё правильно, всё по инструкции. Но – лицо.
Скучает.
Я закрыл глаза. Сидел долго, не двигался.
Потом лёг.
В воскресенье в одиннадцать утра я был у входа в Эрмитаж – служебный вход, на Дворцовой набережной. Елена ждала меня там.
– Точно вовремя, – сказала она. – Заходим.
Она показала охраннику свой пропуск, меня провела как сопровождающего. Внутри – тёмный коридор, потом – лестница вниз, в подвал.
– Мы пойдём не по экспозиции, – сказала она. – По запасникам. Туда обычные посетители не ходят. Я подумала – тебе будет интереснее увидеть, как живёт музей внутри.
– Спасибо.
Она вела меня через узкие коридоры, через двойные двери с замками, через залы, в которых стояли стеллажи с пронумерованными ящиками. Свет – приглушённый, особый, музейный. Температура – постоянная, прохладная. Воздух – сухой.
– Здесь – русская живопись восемнадцатого века, – сказала она в одной из комнат. – То, чем я занимаюсь. Девяносто процентов фондов – здесь, не на стенах. Экспозиция – это только верхушка.
Она открыла один из ящиков. Внутри – портрет, в раме, обёрнутый в калечную ткань. Откинула ткань. Маленький овальный портрет молодой женщины в белом платье.
– Это Боровиковский. Не из самых известных его работ. Но мне нравится – лицо живое.
Я смотрел. Лицо действительно было живое – глаза смотрели прямо на меня, чуть улыбались. Девушка из конца восемнадцатого века – двести лет назад. Сейчас её портрет стоит в подвале Эрмитажа, и я его вижу.
– Кто она?
– Не знаем. Подписи нет, документов нет. Возможно, дочь какого‑то заказчика. Боровиковский писал много портретов на заказ, особенно в провинциальных усадьбах.
Она закрыла ящик. Пошли дальше.
В следующем зале – большие холсты, прислонённые к стене.
– Здесь – то, что снято для реставрации. Видишь – повреждения. – Она показала на один холст. – Здесь. Лак потемнел, требует очистки. На это уйдёт год работы у реставратора.
– Год?
– Минимум. Хорошая реставрация – медленная.
Мы шли через зал за залом. Иконы. Графика. Рукописи. Каждый раз она открывала ящик или показывала на стенд – и рассказывала. Не лекторски, а тихо, почти про себя. Она любила этот музей. Это было видно в том, как она прикасалась к вещам – осторожно, точно, с уважением.
В одном из залов я остановился.
– Елена.
– Что?
– Мне в Ленинграде рассказали – про кражи из музеев. Серия. За полгода – семь эпизодов. Всё – из запасников. Без следов взлома.
Она посмотрела на меня. Долго смотрела.
– Знаю, – сказала она.
– Знаете?
– У нас в Эрмитаже не было таких эпизодов. Но в других учреждениях – да. Слухи ходили. И – официальные предупреждения от милиции были, по линии управления культурой.
– А у вас не было – потому что нет проникновений?
– Возможно. Или – потому что наши запасники под особой охраной, после семьдесят четвёртого года.
– Что было в семьдесят четвёртом?
– Не знаю подробно. Какая‑то история, до моего прихода. Пропала графика. Дело было закрыто, но – после этого охрану усилили.
Я кивнул.
– Знаешь, – сказала она вдруг. – У нас в семьдесят четвёртом был один сотрудник. Уволен после той истории. По статье. Я с ним не работала – он был на другом отделе. Но фамилию помню – Алексеев Павел Иванович. Учёный, серьёзный, специалист по русской иконе восемнадцатого века. После увольнения – куда‑то делся. Не слышала о нём с тех пор.
Я записывал в памяти.
«Алексеев Павел Иванович. Учёный, специалист по иконам. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом. Куда делся – неизвестно».
– Спасибо, Елена. Это может оказаться важным.
– Знаю. Поэтому и сказала.
Мы шли дальше. Она показала ещё несколько залов. Потом – кабинет реставраторов, мастерская с подрамниками и красками, лаборатория химического анализа. Я смотрел – и думал, что в моей прежней жизни никогда такого не видел. Эрмитаж для меня всегда был – длинная очередь у входа, толпы туристов, выставочные залы по часовому маршруту.
